Часть 2. Глава 3

За ночь выпал снег – лёг бесконечным покрывалом, прикрыл углы и некрасивости, опутал плавными линиями крыши домов, навесил шапки на деревья. Белый город показался очень экзотичным, словно сошедшим со страниц сказки. После серости, хмурого неба и непролазной грязи белый цвет вышибал из глаз слёзы и заставлял обыденные вещи видеть по-другому. Мне это очень нравилось: чувствовала себя первопроходцем, открывающим новые страны. Я наконец-то осознала, что зима наконец-то пришла, что заканчивается старый год, и совсем скоро в дверь постучится новый.

Целый день я работала четко, слажено, быстро. Юрий Владимирович бросал настороженные взгляды (всё утро он морил меня расспросами о моём здоровье), а я в ответ лучезарно улыбалась.

В обеденный перерыв, забросив самоучитель, самозабвенно составляла список необходимых для проведения праздника вещей. Вернувшись домой, до глубокой ночи писала предложения к новогоднему сценарию. Увлеклась настолько, что забыла поужинать и вспомнила об этом только далеко за полночь. Тут-то и обнаружилось, что еды нет, продуктов почти тоже. Пришлось довольствоваться яичницей и кусочком чёрствого хлеба.

– Да, Антон, - пожаловалась я коту, – едим мы хорошо, а я плохая хозяйка: покупки делать забываю, готовить тоже. Но я исправлюсь, вот увидишь. Хотя, по-моему, ты не страдаешь от недостатка пищи: вон, какой толстый становишься. Где ты только еду находишь?

Антон лениво жмурился, сидя, как падишах, на маленькой подушечке, которую я сшила специально для него. В последнее время он перестал клянчить пищу и путаться под ногами только при звуке открываемого холодильника. Это удивляло и немного задевало: надо же, кот может обходиться без меня, в то время как я постоянно нуждаюсь в молчаливом собеседнике – живой душе, что постоянно находится рядом.

Спать улеглась поздней ночью, но долго не могла уснуть, ворочалась, вздыхала, переполненная разными мыслями, но в конце концов забылась.

Это была странная ночь. Мне снился океан – без начала и конца. Только глубокие лазурные воды, что колышут меня, успокаивая. Ласковые и нежные волны гладили тело, словно руки мужчины, а я горела от этих прикосновений, плавилась от чувственности и уверенного спокойствия. Я словно очутилась в том месте, где хорошо – без колебаний и сомнений. Это как дом, которому можно доверять – он никогда не предаст. Это как радость, которую ничем не испортить, – настолько она чистая и настоящая.

Я проснулась, чувствуя томление. Не духа, а тела. Ощущение, подобное молнии: после всего случившегося я думала, что больше никогда не захочу быть с мужчиной. Видимо, и в этом ошибалась. Сбитая с толку, не совсем понимала, почему организм подаёт такие сигналы, но уверилась: жизнь вернулась ко мне окончательно.

В тот же день я позвонила Ольге и договорилась о встрече. После работы вновь отправилась в дом шефа, правда, на этот раз одна: Юрий Владимирович задерживался из-за проблем с поставщиками.

Дверь открыла Ольга, и я невольно залюбовалась ею: улыбка, ямочки на щеках, аккуратная причёска. А главное – глаза. Тепло в них и уют. Да-да, как привычные домашние тапочки – нырнул и пошёл, привычно, без колебаний, нигде не жмут и согревают. В них нет горечи и боли, нет злобы на весь мир, хотя для этого есть все причины.

Видимо, что-то было говорящее в моём взгляде, в том, как я её рассматривала.

– Я не смирилась, Марина, – произнесла просто, попадая в такт моим мыслям, – но не вижу смысла страдать, если можно жить и радоваться. У меня есть для кого. Сын, девочки, Юрочка, родители. Как я могу их подвести? Ничего не изменилось, кроме этого, – она хлопнула ладонями по коленям и сжала челюсти. – Но если я расклеюсь, поддамся слабости, всем станет только хуже.

Я не ответила – не находились слова. Выразить сочувствие – значит пожалеть. Сказать, что понимаю? Вряд ли могла понять Ольгу до конца. Я от меньшего сломалась и не хотела жить. Как только родные терпели меня. Но именно сейчас поняла: нельзя отгораживаться от всех, замыкаться в себе и жить, как будто есть только ты и твоё несчастье.

– Не люблю говорить об этом, – судорожно вздохнула Ольга, – но все, кто меня видит, невольно задают вопросы. Кто вслух, кто мысленно, поэтому легче рассказать, чем делать вид, что живу на радуге. А теперь давай лучше о вечеринке.

Мы обсуждали планы, пока не вернулись домой Володя и Юрий Владимирович. Затем меня уговорили остаться на ужин, и я согласилась. Не хотелось уходить, возвращаться в дом, где меня никто не ждал, кроме кота.

Пока старшие возились на кухне, Володя снова спросил меня, когда же я решусь открыться.

– Ты должна попробовать, – настаивал он, – хуже уже не будет.

– Не дави на меня, – сопротивлялась я, – это не так просто, как тебе кажется.

Мальчишка сжал губы, глаза потемнели. Он бы возразил мне, но родители вернулись, поэтому разговор наш прервался. Во время ужина я сидела, как на иголках. Думала только об одном и старалась не поднимать глаз, чтобы не встретиться с грозовым взглядом Володи. Он не давил, нет, он расстреливал меня, и я сдалась.

Как только со стола убрали тарелки, я судорожно втянула в себя воздух и на одном дыхании бухнула:

– Я должна поговорить. Это серьёзно.

Зажмурилась, прислушиваясь, как бешено колотится сердце в груди, и облизала сухие губы. Отступать поздно.

– День назад, когда я пришла сюда впервые, я не сказала о себе главное. Думала, это не важно, потому что на тот момент так и было.

За столом стояла тишина. Даже близняшки перестали возиться и во все глаза уставились на меня. Я продолжила свой монолог, чувствуя, что если не выскажусь, то никогда не избавлюсь от оков неуверенности и сомнений.

– Я никогда не была обыкновенной. Сколько помню себя – всегда со странностями. Это у меня наследственное, как сказала однажды Анастасия. Мне всё равно, что вы обо мне подумаете, но… я хотела бы помочь. Оля, Юрий Владимирович. Я никогда не лечила людей, но всегда могла определять источник болезни, душевных травм. Кое-что случилось в моей жизни, и мне казалось, я утратила дар, но позавчера осознала, что это неправда. Мой обморок – не случайность. Ольга прикоснулась к руке – и я поняла: дар вернулся. Поэтому я и потеряла сознание – от неожиданности и от обострённой чувствительности. Если бы не ваш сын, я бы никогда не решилась на этот разговор, наверное. Я не могу сказать, что у меня получится, но есть желание помочь. Желание, но не уверенность.

Я встала со стула и прошлась по комнате. Эмоции переполняли меня. Ольга смотрела задумчиво. Юрий Владимирович – рассеяно и недоверчиво. Глаза Володи светились надеждой. И только близняшки улыбались. Одна из девчушек потянула отца за рукав и спросила:

– Па, мама будет ходить?

И этот голос вывел шефа из ступора:

– Чертовщина какая-то… Марина, ты решила нас разыграть?

– Нет, – мне хватило духу сказать это твёрдо.

– Подожди, Юрочка, – Ольга мягко остановила мужа, что рвался возражать, – насколько я поняла, Марина хочет помочь. Почему бы не рискнуть? Все эти годы мы надеялись на чудо. Вдруг это и есть тот самый шанс?

Володя облегчённо вздохнул:

– Молодец, мам. Хоть кто-то в этом доме мыслит здраво.

Мальчишка сердито посмотрел на отца. Они одинаковые, – мелькнуло в голове. Взгляд, сердито сведённые брови, резкая линия плотно сжатых губ. Два зеркала – одно постарше, другое – помоложе.

– Ну, хотя бы попробовать она может? – спросил Володя резко – и выиграл битву. Юрий Владимирович неохотно кивнул.

– Учти, Марина, я ни во что это не верю. Во все эти гадания, танцы с бубнами, предсказания и установки на добро.

– Я не прошу вас верить, Юрий Владимирович. Просто хочу, чтобы вы не мешали. Большего не нужно.

С этими словами я подошла к инвалидной коляске и взяла Ольгу за руку. Легко прошлась пальцами по ладони. Раньше я могла видеть, исследовать организм и не касаясь, но теперь ощущала, что должна сделать именно так, чтобы пробудить дремлющий во мне импульс. И я не ошиблась: стоило взять Ольгину руку в свою, как я тут же утратила связь с реальностью.

Вначале услышала её мысли и чуть не рассмеялась от радости открытия. Затем, отключившись от мыслепотока, стала проникать взглядом в её организм. Я «входила» внутрь, как умелый ныряльщик на глубину: легко, естественно и гладко, словно и не было этих месяцев забвения.

Мой дар жил во мне, походил на застывшую почку, что только и ждала момента, когда пригреет солнце, чтобы тронуться в рост, даря буйные зелёные побеги.

Показалось, что сила возросла, стала мощнее: я видела организм Ольги отчётливо, как на фотоснимках, пришлось даже глаза прикрыть, чтобы не рассеивать внимание, перевести дух и собраться с мыслями. Исследовала каждый сантиметр картины, что открывалась моему вздору. Знала: причина болезни может находиться не там, где её ищут.

Я внимательно рассматривала мышцы, кровеносную систему. Проверяла, анализировала, сравнивала. Плывёшь по течению и открываешь новые земли – всегда ощущала себя так.

Из созерцательного транса меня вывел Юрий Владимирович.

– Прекрати сейчас же, – прошипел он и, схватив меня за руку, оттянул от Ольги. – Ты напугала её! Да это даже меня напугало!

Я ещё не отошла и только хлопала глазами, а шеф в сердцах высказывался:

– Живая статуя, бегущая по волнам, застывшая навеки, – вот уж не подозревала, что шеф способен на такие сравнения, – подурачились и хватит!

– Извините, если я напугала вас, – тихо проговорила, как только Юрий Владимирович замолчал. – Наверное, мне следовало предупредить, что исследование организма – процесс длительный и кропотливый. Без этого нельзя.

– Ну, конечно, – съязвил шеф, – ты забыла махать руками и завывать про установку на добро.

Я не обиделась, а грустно пожала плечами:

– Я не шарлатан. Зря вы так. Мне не нужны спецэффекты, потому что моя цель не одурачить, а найти причину болезни. Тем более, что я не лечу, а только ищу.

– Ну и что же ты можешь искать, стоя, как истукан? – не унимался Юрий Владимирович.

– Папа, зачем ты так? - тихо подал голос Володя, – Марина хотела помочь.

– Вся её помощь вылилась в то, что твоя мать до сих пор не может прийти в себя.

Ольга тряхнула головой и нервно рассмеялась:

– Ох, Юрочка, по-моему, ты перегибаешь палку. Ничего ведь не случилось.

– Пока не случилось, - многозначительно уточнил мой шеф, – пока, Оля. Неизвестно, что было бы дальше, не выведи я вас из этого дурацкого состояния.

Я устало провела ладонью по лицу, чувствуя тяжесть во всём теле. Хуже всего оправдываться, когда тебе не верят.

– Наверное, вы правы. Но, поверьте, ничего плохого не произошло бы. Я больше не упаду в обморок. И вашей жене ничего не угрожало, никаких неприятных ощущений, ведь так, Оля? – я вопросительно посмотрела на женщину.

Она утвердительно кивнула головой, но в глазах сквозила неуверенность. Я вздохнула, села на стул и тихо пояснила:

- Я вижу организм изнутри: мышцы, кровеносные сосуды, строение тканей, клеток, нервных окончаний, кости скелета. Таков мой дар. Нельзя найти болезнь, не зная, где она гнездится. Надо исследовать организм, читая его внимательно, как книгу, не пропуская ни единого слова, ни единой запятой. Только тогда можно надеяться на то, что получишь результат. Я должна была объяснить это заранее.

Юрий Владимирович, прищурившись, внимательно оглядел меня с ног до головы.

– Ну и что же ты можешь понять, если, допустим, ты видишь то, о чём только что поведала? Допустим, я сказал, – осадил он рванувшегося на помощь Володю.

– Я понимаю всё, что необходимо, – Юрий Владимирович не первый, кто сомневался во мне, поэтому не больно и не обидно от его допроса. - Я учила анатомию с детства, и могу поспорить, что знаю строение любой системы человеческого организма не хуже любого врача. А может, и лучше. Вспомните, Юрий Владимирович: вы настаивали, чтобы я все ваши наставления записывала в блокнот, но я до сих пор этого не делаю. Можете проэкзаменовать меня: я помню всё, любую нужную мелочь, любой мало-мальски важный документ. Процитирую наизусть, если хотите. Это особенность моей памяти. Вам трудно поверить, но это так.

Я поднялась со стула и добавила:

– Жаль, что ничего не получилось. Но, по крайней мере, я попыталась. А теперь извините, мне пора домой.

И в этот момент Ольга мягко взяла мою руку в свою:

– Я верю тебе, Марина, – спокойно проговорила она, – мне кажется, мы должны будем попробовать ещё раз, но уже не сегодня. Все устали, разнервничались. Юра слишком эмоционально отреагировал и, по-моему, был не прав.

Я кивнула:

– Рада, что хоть кто-то верит мне, кроме Володи. Обследование не может пройти быстро. Нужно время, чтобы не упустить ничего.

– Ну конечно, – взорвался шеф, – современные приборы не видят того, что видит девчонка!

– Современные аппараты, – холодно возразила я, – всего лишь машины, которые совершенствуются год от года. Я только человек. Но приборы ошибаются, когда ставят диагноз. Я же – практически никогда. Ищу причину и нахожу её. Потому что не просто фотографирую участки тела, а рассматриваю всё во взаимодействии.

– Ну, хорошо, – сдался Юрий Владимирович, – пусть будет по-вашему. Я первый поклонюсь тебе в ноги, Марина, если ты докажешь свою правоту. Но только одно условие: все фокусы проводите на моих глазах. Так будет спокойнее.

– Как скажете, шеф, – улыбнулась я и развела руками.

Так закончилась моя проба сил в доме Иноковых. Володя вновь вызвался меня провожать, всю дорогу бурчал на отца и рассказывал, что верит в мои силы и способности. Я слушала его рассеянно и поддакивала невпопад. Думала о случившемся и продолжала анализировать то, что увидела сегодня.

Остаток вечера я провела на кухне, за чашкой чая, разговаривая с котом. Я устала, но ещё бурлила внутри, поэтому не терзала самоучитель, а рухнула в постель и почти сразу провалилась в сон.

Под утро я проснулась, изнывая от неудовлетворённости. Тело снова горело, внутри всё сжималось от стыда и чувственного голода: снилось, будто мужские руки ласкают меня. Нежные ладони прикасались трепетно, как к божеству, как к единственной женщине на свете…

Не раздумывая, я встала под холодный душ и мрачно размышляла над тем, что бывает с глупыми дурочками, которых терзает зной среди зимы. За окном серело: начинался ещё один день.