Часть 2. Глава 2

В город ворвался декабрь – слякотный, изматывающий, пасмурный. Постоянно выл ветер, моросил мелкий дождь, а потому не верилось, что пришла зима. Казалось, тёплая и ласковая почти по-летнему осень спохватилась, вспомнила о своих обязанностях и теперь никак не хотела уступать зиме, выплёскивая скверное настроение на ни в чём не повинных людей.

Лишь только по ночам приходил мороз и прятал землю под тонким ледяным панцирем. Наутро всё вокруг сверкало, как начищенное до блеска стекло, и деревья позванивали хрупкими веточками, превращёнными в хрустальные сталактиты. К обеду из-за туч выглядывало тусклое, холодное солнце, лёд таял, и дороги превращались в труднопроходимое вязкое месиво.

Перипетии природы нагоняли на меня странное тоскливое настроение. Вечерами, не зная, куда себя деть, я часами бесцельно бродила по комнатам, иногда читала, но большей частью прислушивалась к себе, чувствуя необыкновенную взволнованность. Сердце грохотало в груди, посылая по венам какие-то странные, судорожные импульсы.

Я не могла разобраться в себе, мерила шагами пространство, лихорадочно прикасаясь пальцами ко всему, до чего могла дотянуться. Именно тогда я нашла самоучитель французского языка и, не совсем понимая, что делаю, начала листать страницы. Наверное, со стороны это выглядело странно: растрёпанная девица бродит по комнатам с книгой в руках и бормочет какие-то непонятные фразы.

Даже по утрам, за завтраком, я прочитывала хотя бы страницу, рискуя опоздать на работу. Впрочем, я всегда успевала примчаться ровно за минуту до восьми часов, взмыленная и запыхавшаяся, отвечая бодрой улыбкой на суровый взгляд шефа.

До обеда я работала, а в обеденный перерыв продолжала листать самоучитель.

– Хм, французский, – прищёлкнул пальцами Юрий Владимирович, посмотрев на обложку книги, – И почему я не удивлён?

Я вздрогнула: может, шеф и топал как слон, но я настолько отрешилась, что не заметила его появление.

– Да вот, пытаюсь читать, – пробормотала, съеживаясь под его спокойно-невозмутимым взглядом.

– Ну, и как успехи?

Я неопределённо пожала плечами:

– Пока трудно сказать.

Юрий Владимирович помолчал, разглядывая меня как музейный экспонат, собрался уходить, а потом остановился.

– Поговорим? – произнёс коротко, но загадочно.

Я удивлённо вскинулась и отложила книгу.

– Я слушаю вас, Юрий Владимирович.

Он прошёлся по приёмной, безотчетно ероша безупречную причёску, затем остановился у окна, немного отодвинул тюль и, пристально вглядываясь в зимний пейзаж, заговорил:

– Удивляюсь я, Марина, что такая девушка, как ты, делает здесь. Когда брал тебя на работу, не ожидал ничего сверхъестественного и думал, что, в конце концов, уволю, как и двух твоих предшественниц. Думал, попробую, чёрт с ним. Я ведь не зря сразу сказал, что не сплю со своими секретаршами. Вы, молодые девушки, привыкли думать, что путь к успеху лежит через постель начальника.

Я протестующе подняла руку:

– Я никогда не давала повода думать так!

Юрий Владимирович резко обернулся и тяжело посмотрел на меня:

– Знаю. Теперь знаю. Но поначалу гадал: когда же ты, наконец, покажешь истинное лицо. Все эти месяцы напряжённо наблюдал за тобой. Милая, приветливая, исполнительная. Всегда вежливая и спокойная, словно сделанная изо льда. И такая же чистая, холодная и одинокая. Никогда не даёт повода для сплетен, измышлений и лишних разговоров. Ты даже представить не можешь, сколько глаз и языков ждут, когда же ты, наконец, оступишься или сделаешь что-то не так. Но, по-моему, ждут они напрасно. Ты очень похожа на свою бабушку.

– Вы тоже знали её? – тихо спросила, лишь бы что-то сказать: настолько поразила меня речь шефа.

Юрий Владимирович весело рассмеялся:

- Да кто же её не знал? Реликвию, символ, талисман нашего города. Многие думали, что она будет жить вечно, словно природа, воздух, земля. Но, в конце концов, нет ничего вечного. Анастасия Штейн умерла. Но, как оказалось, не совсем. Неожиданно, словно её продолжение, появилась ты.

Юрий Владимирович умолк и сделал несколько шагов по комнате. Я смотрела на него, силясь понять, что он хочет всем этим сказать.

– Я вас, кажется, не понимаю. Это плохо, что я похожа на Анастасию, или хорошо? И к чему весь этот разговор?

Шеф задумчиво посмотрел мне в глаза.

– Мне жаль тебя. Умна, интеллигентна и можешь достичь многого. Тебе только двадцать один, а ты хоронишь себя здесь. Что это? Затворничество в память о горячо любимой бабушке, или ты от чего-то сбежала, чтобы поразмыслить над жизнью?

Мне не понравились его слова.

– Юрий Владимирович, да вы философ, – пробормотала, выпрямляя спину. – Я тоже чего-то не пойму. Какой-то нездоровый интерес к моей довольно скромной персоне. Я в городе всего несколько месяцев. Не рано ли меня хоронить? Вы живёте здесь многие годы, работаете и, насколько мне известно, не собираетесь никуда уезжать. Неужели все горожане совершают подвиг?

– Да нет, дело не в этом, – шеф побарабанил пальцами по столешнице. – Извини, не хотел лезть в душу. Так, пытаюсь понять, что движет людьми, почему они совершают те или иные поступки. Не нужно превращаться в Анастасию номер два. Видит Бог, она была замечательной, интересной женщиной. Но уж слишком замкнутой, непонятной; как говорят, не от мира сего. Ты же молода. Встряхнись, сходи на дискотеку, познакомься с каким-нибудь парнем. Не будь словно робот. Это ж надо! Самоучитель французского! Не детектив, не любовный роман, не классика, в конце концов!

Шеф разволновался, пошёл красными пятнами, а под конец даже голос повысил. Я могла его понять. Очередная попытка загнать в стандартную форму с пожеланиями стать, как все, не выделяться.

– Юрий Владимирович, я такая, какая есть, – сцепила пальцы и постаралась говорить спокойно. – Не пытаюсь копировать Анастасию, это не самоцель. Любила и люблю её по сей день. А что касается моих странностей… Так это у нас наследственное, – улыбка скользнула и спряталась в сердце. Когда-то и она произносила эти слова – давным-давно. – От этого не избавишься. А что касается ваших пожеланий, то мне всё это неинтересно. Из подросткового возраста я выросла – танцами не увлекаюсь. А какой-нибудь парень у меня уже был. И ничего хорошего из этого не получилось. Честно говоря, весь этот разговор мне непонятен до сих пор. Вы всегда производили впечатление делового, немного жёсткого человека, который не любит слишком много говорить и смешивать личную жизнь с профессиональной. Давайте останемся на позициях профессионализма. Вы – начальник, я – подчинённая. Мы прекрасно работали, и так же прекрасно будем работать и дальше.

Шеф снова побарабанил по столу и выдал:

– Хотелось бы узнать тебя поближе.

Я вскинула брови в немом вопросе.

– Любитель ребусов я, – продолжил шеф. – Обожаю разгадывать загадки. Во внеслужебное время, конечно. А ты вот что-то вроде того.

– Ну и как успехи? – не удержалась от ироничной усмешки. И что подразумевается под фразой «узнать поближе»?

Шеф посмотрел мне в глаза и добил:

– Общение не только профессиональное.

Я резко вскинула голову и замерла. Мой шеф, этот сухарь и педант, улыбался. День открытий – не иначе.

– Я напугал тебя. Всё намного проще. Общение – это ещё и дружба. Моя жена просила пригласить тебя в гости. У неё есть идеи, как непрофессиональное общение может принести пользу одному неуживчивому жёсткому человеку. Но непрофессиональное не значит сексуальное, как ты, наверное, подумала. Мне тридцать девять, и я гожусь тебе в отцы.

Я нервно хихикнула: моложавый Юрий Владимирович совершенно не вписывался в образ моего папы.

– Если ты не против, приглашаю тебя завтра на семейный ужин, – невозмутимо продолжил шеф, не обращая внимания на мой смешок.

Он меня заинтриговал. Мы всегда общались слишком официально: «да», «нет», «сделаю», «будь добра». За месяцы совместной работы это был первый разговор на отвлечённую тему. Меня заманивали в логово Вия – Великого и Ужасного – так называли шефа за глаза сотрудники. И я не могла отказаться посмотреть хоть одним глазком на родовое гнездо директора.

– Я не против, – сказала честно и без колебаний.

– Ну, вот и отлично. Скажу Ольге, что ты согласилась.

С этими словами он посмотрел на часы и добавил:

– Обеденный перерыв закончен, работаем.

И в этом он весь. Но человеческие уши проступили сквозь толстый панцирь броненосца, поэтому я уже не могла верить в слишком холодного и сухого, как кислый брют, Юрия Владимировича.

Интересно: зачем ему понадобилась на ужине в собственном доме тихая нелюдимая секретарша? И почему его жена до сих пор не заявилась в офис, чтобы полюбоваться, кто сидит в приёмной у мужа?

В голове рождались вопросы, на которые ответы мог дать завтрашний вечер.

После работы я долго бродила по городским улицам, не обращая внимания на нудный дождь и чавкающую жижу под ногами. Мысли хаотично теснились в голове, Я крутила так и эдак разговор с шефом. Может, потому ничего другое в голову не лезло, что думать больше было не о чем. Вконец замёрзнув и промокнув, поздно вечером пришла домой.

На пороге меня встретил верный Антон. Готовя ужин, я, как обычно, разговаривала с котом – рассказывала ему о событиях дня.

– Пока гуляла, столько всего передумать успела, ты не представляешь! Наверное, мне не хватает простого человеческого общения.

И вдруг, словно тихий шелест листвы, услышала грустное: «Представляю…». Я замерла у плиты и судорожно вцепилась в горячую крышку. Обожгла пальцы, взвыла и заметалась, подставляя руку под струю холодной воды. Затем рухнула на стул и попыталась размышлять трезво. Во-первых, я слышала не голос. Во-вторых, сомнительно, что это мысли кота. В-третьих, после бесконечной прогулки и усталости ещё и не такое померещится. Я переутомилась.

Лучше всего в последнее время удавалось мне уговаривать саму себя. Успокоившись, поужинала и ещё долго сидела с самоучителем французского под тихое бормотание телевизора.

Спала я крепко, но впервые в этом доме мне ничего не снилось. Утром поняла, что огорчилась. Я привыкла, что каждую ночь Анастасия в моих снах обещала, что всё будет хорошо.

Завтракать не хотелось, я выпила кофе и дала слово, что не буду обращать внимание та такую странную штуку, как сновидения. Не всё ли равно, что приходит ночью? Это всего лишь мираж, когда желаемое выдаёшь за действительное. Такие мысли не утешали, но стало немножечко легче.

День выдался тяжёлый. Поставляли новую партию товаров: близился Новый год, поэтому работали напряжённо. К концу дня я погрязла в ворохе документов и охрипла, разговаривая по телефону. Но ровно в пять шеф, неизменно посмотрев на часы, объявил, что рабочий день окончен.

– Если ты не забыла, нас ждут ужин и знакомство с моим семейством.

Таким голосом говорят о чём-то неприятном, но с Юрием Владимировичем удивляться не приходилось.

– Я не забыла, – вздохнула облегчённо, сложила бумаги стопочкой и надела пальто. Мы вышли из офиса и, не спеша, пошли по тёмным улицам, вдыхая морозный воздух. Под ногами вкусно хрустели лужи, затянутые ледком. Шеф предложил мне руку, и я с радостью ухватилась за неё: ноги скользили и разъезжались. Хорошо хоть шли недолго: через улицу, на повороте, показался большой дом.

Он светился, как новогодняя ёлка и кремовыми стенами напоминал воздушное пирожное. Таким я его увидела, таким дом семьи Иноковых вошёл в моё сердце. От него веяло теплом, как от огромной сказочной печи. Он улыбался по-доброму, подмигивал и притягивал к себе аккуратной штукатуркой, белой лесенкой-крылечком. Ажурный кованый заборчик, припорошенный снегом, добавлял сказочности, хотя куда уж больше.

Я заметила, как дрогнули уголки губ шефа, когда он поймал мой ошарашенный взгляд и неприлично открытый рот. Наверное, я выглядела глупо, но ничего не могла с собой поделать.

Юрий Владимирович распахнул передо мной дверь и жестом пригласил войти. Я переступила порог и замерла, окутанная теплом. Не помню, как снимала пальто и шарф. Кажется, шеф помогал мне повесить вещи на вешалку.

– Мы дома! – громко заявил хозяин.

И только мы вошли в прихожую, как всё пришло в движение. Под ноги с лаем и визгом бросилось нечто лохматое. Я подавила рвущийся из груди вопль ужаса, который вылился в нервный смешок, когда я поняла, что это всего-навсего собака. Лохматое чудовище по-хозяйски обнюхало ноги, с восторгом облизало руку и, не переставая, прыгало вокруг, радуясь мне, как родной.

Первым вышел навстречу серьёзный юноша. Серые глаза, твёрдый открытый взгляд, ровный нос, пухлые губы.Он смотрел не отрываясь, словно пытаясь понять, что я за человек. Я отвела глаза, привлечённая топотом ног. Возле юноши остановились две совершенно одинаковые, невообразимо кудрявые очаровашки. Последней в дверном проёме показалась женщина в инвалидной коляске.

Я растерялась, замерла. Ошеломлена? Удивлена? Очарована? Словами не выразить всех чувств, что охватывали меня попеременно. Я открывала и закрывала рот, силилась поздороваться, но не могла произнести простое слово вслух.

– Ну вот, Марина. Это моё дорогое семейство.

Юрий Владимирович сделал шаг вперёд и по очереди представил своих домочадцев:

– Это Ольга, моя жена, – он нежно сжал руку женщины и поцеловал жену в щёку.

– Это мой старший сын – Володя, - представил шеф юношу.

– Это замарашки-близняшки Вика и Анжелика. Ну, и всеобщий любимец, избалованный негодяй Борман, в простонародье – Борька. Моё семейство утверждает, что он – южнорусская овчарка, но, по-моему, от породы только внешность. Ладно-ладно, – Юрий Владимирович поднял вверх руки, сдаваясь под напором возмущённого всеобщего вопля. – Он самый лучший пёс во Вселенной, потому что наш.

– Здравствуйте. Очень приятно, – пробормотала я, окутанная с ног до головы счастливыми улыбками.

– Проходите, Марина, не стойте у порога, – подала голос Ольга. Мы ждали вашего прихода с нетерпением. Юрочка так много рассказывал о вас.

Я сделала несколько шагов, окружённая почётным эскортом: под руки меня подхватили близняшки, а под ногами путался энергичный Борман.

Пока меня провожали в большую комнату, я пыталась сообразить, кто же этот таинственный Юрочка, который болтает обо мне в доме Иноковых. Чуть позже меня осенило: мой шеф, Юрий Владимирович. Никогда бы не повернулся язык назвать его уменьшительным именем. А ещё с его образом никак не вязалась фраза «много рассказывал». Но чудеса бывают – в этом я убеждалась второй день подряд.

Я отвыкла от общества, домашней обстановки. Сидела, как поглупевшая гусыня, и не знала, куда деть руки, как себя вести. Если Иноковы и заметили мою растерянность, то вида не подали, а через несколько минут я оправилась от шока и постепенно втянулась в разговор.

Ужинали за большим круглым столом. Мне нравилось сидеть и растворяться в тихом семейном счастье. Они настоящие, цельные. Любили друг друга и оберегали. Об этом можно не спрашивать – всё читалось на лицах, проскакивало в жестах и сквозило в глазах. Среди таких людей постепенно забываешь, что одинок. Кажется – они приняли тебя в свой клан и будут точно так же любить и беречь, заботиться и интересоваться каждой мелочью.

Постепенно я узнала больше о каждом из них. Володе пятнадцать (а выглядел старше: уж слишком серьёзен и не по годам рассудителен). Близняшкам – по четыре. Непоседливые, живые, неотличимые друг от друга. Четыре тугие щёчки, по копне белокурых кудряшек-стружек, две пары зелёных глазёнок и ямочки, ямочки, ямочки – на подбородке, локтях, щеках. Две маленькие копии Ольги – такой же пухленькой, миловидной, улыбающейся. Она душа этого дома – это чувствовалось. Тихий свет и спокойная гавань. Берег, к которому хотелось возвращаться, чтобы испить энергии и душевного тепла. От её улыбки светлело вокруг. Хотелось улыбаться в ответ, разговаривать. И забывалось, что она прикована к инвалидному креслу, не верилось, что не может ходить.

Очень скоро мы перешли на «ты» и разговаривали, словно знали друг друга давно.

– Юрочке наконец-то повезло с секретарём, – в её глазах лучилось веселье. – Он у меня, видишь, строгий очень, на вид неприступный – воспитан так. Не признаёт разных вольностей, что хорошо с одной стороны. А с другой – людям сложно с ним. Строгость – она отталкивает, и не каждый может понять, каков он на самом деле.

– Оля, я прошу тебя, – морщился, как от зубной боли, шеф и поджимал губы, но уже не мог никого напугать.

– Да-да, я знаю, что пристрастна, – горячилась Ольга, – но иногда хочется, чтобы и другие видели в нём не только Великого и Ужасного, а и просто человека со своими привычками, интересами, маленькими слабостями.

Я невольно вздрогнула, чем вызвала улыбки: по-моему, всё семейство в курсе, как за глаза называли шефа. И Юрий Владимирович – не исключение.

Ольга мечтала доказать всем, что её Юрочка не такой уж и монстр, и поэтому предложила устроить новогоднюю вечеринку для сотрудников.

– Юрочке одному не справиться, – доверительно излагала она, – а неформальные отношения коллективам только на пользу. Шум, смех, шутки, веселье – что может быть лучше? Я придумала этот вечер давно, но мне нужна пара резвых ног и хорошая голова в помощь. Поэтому я пригласила тебя в гости, Марина. Для пользы, общения, ну, и из женского любопытства: хотелось увидеть внучку Анастасии. Мы понятия не имели, что у неё были родственники.

– Вы тоже были знакомы?

Ольга кивнула и мягко улыбнулась:

– Володя приходил к ней заниматься английским. Думали, она одна-одинёшенька в этом мире. Никто никогда не приезжал к ней, не навещал.

Я грустно покачала головой. Нечего сказать в своё оправдание. Сердце сжималось от боли и утрат. Ещё раньше, только увидев близняшек, вдруг подумалось, что, не случись несчастье, я бы уже прижимала к груди своего ребёнка. А теперь, слушая об Анастасии, чувствовала немой укор, от которого на душе становилось пусто, тоскливо и холодно.

Я сглотнула ком в горле и подавила непрошенные слёзы.

– Мы не знали об её существовании, пока однажды она не переступила порог нашего дома. Я ей не родная, а двоюродная внучка. Анастасия была тётёй моего отца. Она не позволяла приезжать к себе. Наверное, я зря слушалась её. А теперь я здесь, в этом городе, где она прожила жизнь. Мне так её не хватает, но уже ничего нельзя изменить.

Ольга мягко сжала мою руку и успокаивающе погладила пальцы:

– Не надо себя винить. Жизнь непредсказуема. Анастасия прожила прекрасную жизнь, долгую и светлую. До последнего была бодра и энергична. Накануне Володя приходил к ней заниматься, а утром её увезли в больницу. По её просьбе Вова телеграмму вам отправил. А пока твой отец приехал, её не стало. Говорят, перед смертью она шептала «Мария». Наверное, молилась.

Я промолчала. «Мария – это я!» – хотелось крикнуть и выкричаться, но зачем бередить душу и огорчать хороших людей? Я и так знала, что Анастасия умерла в то время, когда врачи боролись за мою жизнь. Хорошо, что никто не спросил, а где же находилась я, когда Анастасию хоронили. Вряд ли смогла бы ответить. Поэтому молчала, судорожно пытаясь дышать ровно и успокоить сердце, грохотавшее в груди, как скорый поезд, что мчится на бешеной скорости.

Ольга поняла, что коснулась болезненной темы, а потому безо всякого перехода начала рассказывать о планах, связанных с предстоящей вечеринкой. Вскоре мы увлеклись, спорили, размахивали руками, обсуждали детали. Не думала, что организация праздника так увлечёт меня.

У неё настоящий, искренний, самобытный талант. У неё фантазия зашкаливала, и задумки такие интересные, что хотелось слушать, открыв рот, и удивляться чуду, что походило на маленькие волшебные часики, где каждая минута – повод для открытий.

– Видишь, мыслей у меня много, но всё это только на словах. А на деле нужна помощь: физически я не смогу сделать покупки, украсить комнаты и полноценно приготовить реквизит. Надеюсь, что ты согласишься стать недостающим звеном. Для нас это так важно. Очень хочется, чтобы ты сказала «да».

Ей невозможно отказать. И я улыбнулась, не в силах противостоять чарующей улыбке Ольги.

– Я согласна.

– Надеюсь, у нас всё получится, – расцвела она и крепко пожала мою ладонь.

Комната поплыла перед глазами. На миг стало темно, будто я ослепла, а затем свет больно ударил по глазам, и я невольно прикрыла их свободной рукой. В голове шумело от какофонии звуков. Я покачнулась на стуле и инстинктивно удержала руку Ольги в своей, чувствуя, как пульсирует, бежит по венам её кровь.

И больше ничего не видела, кроме этой женщины. Накатила такая волна, что невозможно было увернуться. Я видела её изнутри, проникала глубже и глубже, не пытаясь остановить поток информации.

По телу прошла дрожь. Дар вернулся слишком резко, а я не смогла с ним совладать. Вспышка – и темнота, благословенная и благодатная.

В себя пришла на диване. Нашатырный спирт и холодная вода привели меня в чувство. Я медленно села и провела рукой по лбу, пытаясь собраться с мыслями. Убрав с глаз выбившуюся из пучка прядь, виновато обвела встревоженное семейство глазами.

– Простите. Кажется, я напугала всех. Я не хотела. Ещё раз извините. Наверное, мне пора домой.

– Может, стоит вызвать «скорую»? – встревожено спросила Ольга.

– Нет-нет, не надо, – ответила торопливо, поднимаясь на ноги и пытаясь подавить невольный ужас. Меньше всего я хотела сейчас встречаться с медиками и запахом лекарств. – Всё хорошо, правда. Тяжёлый день, я ничего не ела, а за ужином, наверное, переусердствовала.

– Тогда Володя проводит тебя, – твёрдо настоял Юрий Владимирович. – Мальчику перед сном не мешает подышать свежим воздухом, и мы будем спокойны.

Я кивнула, понимая, что без почётного эскорта не обойтись. Тепло попрощалась с семейством, поцеловала в тёплые щёчки близняшек, потрепала по мохнатой морде Бормана и вышла на улицу вместе с Володей.

Какое-то время шли молча. Стояла удивительная зимняя ночь. Ни ветерка, морозно. Деревья укрыты инеем, со рта вырывается облачко пара. Хотелось идти и любоваться, не думать о вернувшемся даре, не гадать, что делать с собой дальше.

– Это ведь не спроста, правда? – прервал молчание Володя.

– О чём ты? – попыталась прикинуться удивлённой, но мальчишка не повёлся на моё жалкое враньё.

– О твоём обмороке. И о том, что случилось до него.

Я искала слова и не находила. Не хотела ничего говорить. Смотрела на мир белых деревьев и хлопала заиндевевшими ресницами.

– Я видел твои глаза. До того, как ты отключилась.

Мальчишка помолчал, а затем, собравшись с духом, продолжил:

– Я хорошо знал Анастасию. Мы дружили, если можно так сказать. Я чувствовал в ней нечто странное. Умение ответить на невысказанный вслух вопрос. Анастасия всегда знала, где трудно, безошибочно определяла, где я тормозил. Идеальный учитель, видящий тебя насквозь. Она никогда не рассказывала о тебе, но я знал, что ты существуешь.

Я замерла, остановилась, хотела спросить, забросать вопросами, но мальчишку и так несло, как бронепоезд под красным флагом:

– Однажды я взял почитать книгу и нашёл твоё письмо. Старое. Тебе было столько же, сколько мне сейчас. Я не удержался и прочёл его. Вначале ничего не понял. Потом дошло, что ты описываешь свои ощущения и видения. И тогда открылись глаза. Шок какой-то прям. Я никому не рассказывал, но, думаю, Анастасия знала о моём грехе.

Мне стало жарко. Хотелось стянуть с головы шарф и подставить пылающую голову под падающий с деревьев иней.

– О каком грехе? – пробормотала, чтобы прервать мучительную паузу.

Володя назидательно поднял вверх палец и поучительным тоном, в котором угадывался металл Юрия Владимировича, произнёс:

– Читать чужие письма – нехорошо. Это признак плохого тона и невыдержанность характера. В конце концов, это неэтично.

Я прыснула, не сдержавшись, и получила улыбку в ответ.

– Ладно, – сдалась я, – смиримся с тем, что ты не высокоморальный тип и знаешь о моих эээ… странностях. Бывших, кстати. Что было – уплыло.

Он посмотрел на меня так, что хотелось спрятать глаза, но я выдержала.

- Это неправда, Марина, – тихо и серьёзно. И так проникновенно.

Я зажмурилась.

– Хорошо. Неправда. Но и не ложь. До сегодня я была такой, как все.

– А сегодня ты что-то увидела, да? И никакие твои способности не бывшие.

– Зачем тебе это, Володя? – я поковыряла снег носком сапога. – Развелась куча шарлатанов. Каждый второй – экстрасенс. Кое-кто на этом деньги зарабатывает. А на самом деле нет ничего. Пустозвонство. Так, здесь совет, там везение. Ты прочёл письмо девочки и решил, что она не фантазирует?

– Я знаю: там нет фантазий.

Откуда в мальчишке столько уверенности?

– Я хочу, чтобы ты помогла маме, – ответил он, не скрываясь и не юля.

Я выдохнула белое облачко и смотрела, как оно тает в морозном воздухе.

– Вряд ли я смогу помочь. Никогда не исцеляла людей (мысль о бабуле Вере я стойко запихнула поглубже в ящик своего сознания, заперла на ключ и мысленно зарыла его в самый большой сугроб).

– Но попробовать ты же можешь? Попытаться? Ведь неспроста с тобой что-то творилось, когда мама взяла тебя за руку.

– Я ставила диагнозы – да. Давно. Кое-что случилось в моей жизни. И я изменилась. Думала, дар ушёл навсегда. Поэтому… что я сейчас могу сказать?

– Что ты попытаешься.

Он говорил серьёзно и твёрдо. Характерец. Узнаваемый, между прочим.

– Тогда рассказывай.

И он рассказал. Ольга поселилась в инвалидное кресло три года назад после аварии.

– Отец больше не сел за руль. Ты заметила, да?.. Он всё время ходит пешком. Многие считают его чудаком. Мало кто знает, почему. Лучшие врачи, обследования, операция – и ничего. Мы раньше в большом городе жили. А здесь – папина родина. Уехали. Да оно и к лучшему. Ближе друг другу стали. Девчонкам лучше. У папы новый бизнес. А мама сильная. Оптимистка. У неё талант – ты же видела. Человек-праздник, и вот такое…Мы верим: однажды она встанет и пойдёт. Я как увидел, что с тобой творится только оттого, что ты к ней прикоснулась, сразу подумал: может, это и есть тот самый шанс, которого мы все ждём?

Я молчала. Не хотелось говорить ни «да», ни «нет», дарить ложные надежды. Мы давно топтались возле моего дома.

– Зайдёшь? Чаю попьём, – кивнула на тёмные окна.

Володя отрицательно помотал головой:

– Нет. Я не готов. Это дом Анастасии, а я столько раз здесь бывал, что… нет. Когда-нибудь в другой раз.

– Тогда до свиданья?

Он смотрел пристально, глаза в глаза. И ждал.

– Хорошо, – вздохнула и поправила шарф мальчишке. – Я попробую. Только не жди чудес. Главное – не слишком верить в чудо.

– Я понимаю.

Он подышал на озябшие пальцы, улыбнулся так, что в груди сжалось сердце, и, развернувшись, пошёл по направлению к своему дому. Шёл, оскользаясь, взмахивая руками, но что-то таилось в его фигуре – лёгкость и ловкость, наверное. Поэтому я знала: он не упадёт, а этот танец – всего лишь выражение радости, когда говорит тело, потому что нельзя кричать в голос.

Я открыла калитку и вошла во двор. Под ноги кинулся мой пушистый Антон. Я взяла его на руки и открыла дверь.

Мы сидели на кухне – я и кот. Грея руки о чашку с чаем, думала, что от судьбы не убежишь. Пора возвращаться к жизни. Может, дар вернулся раньше, чем мне хотелось бы, но он был мой. Наследство Анастасии. Привычный груз, без которого легко идти, но невозможно жить.

– Я становлюсь прежней, Антон, – жаловалась я коту, – но… наверное, я скучала.

Антон довольно жмурил глаза и отказался от еды. Наверное, мой толстый и пушистый рыжик поймал где-то мышь.

На ночь я привычно почитала самоучитель и уснула крепким сном. Мне опять ничего не снилось, но я не огорчилась: была полна собою, мыслями и переживаниями.

Всё встаёт на свои места. Я не могла произвольно менять что-то в своей жизни – она сама выбирала для меня наряды и встречи, ткала полотно моей судьбы как искусная и трудолюбивая пряха, выводила извилистые узоры тонкой иглой и прятала усмешку среди лоскутов событий.