Часть 2. Глава 1

В пункт назначения я прибыла поздним утром. Меня встречал маленький патриархальный городишко с жёлтым обшарпанным вокзалом и стареньким железнодорожным мостом.

Нестерпимо ярко светило солнце, отражаясь в лужах недавно прошедшего дождя. Толстые и ленивые голуби важно вышагивали по асфальту, воркуя и любуясь своим отражением в воде. Я вдохнула полной грудью свежий воздух, ощущая запах влажной земли и зелени.

Шла медленно, разглядывая пейзажи и постройки, людей, что шли навстречу и улыбались. Смутно, где-то на уровне подсознания, показалось, что я когда-то жила здесь. Может быть, очень давно, в прошлой жизни, но это было. Трава, пробивающаяся сквозь бетонные плиты, одинокая афиша фильма, идущего в местном кинотеатре, люди, спешащие по своим делам. Была я, бредущая в поисках новой жизни.

Город, где жила Анастасия… Я готова полюбить его только за то, что этим воздухом дышал когда-то бесконечно дорогой мне человек, который понимал меня и дал так много.

Дом я нашла быстро, то ли руководствуясь интуицией, то ли следуя чётким указаниям отца. А может, помогло и то, и другое.

Он стоял на отшибе, словно сам по себе, смотрел на меня двумя небольшими окнами-глазами и выглядел одиноким, заброшенным, как древний старичок: сложенный из потемневшего от времени кирпича, с лучиками морщин-трещин по всему фасаду. Впереди – покосившийся забор, некогда окрашенный в зелёный цвет, а теперь облупившийся и трогательно-жалкий. Любому другому человеку домишко показался бы неказистым, перекошенным и просто-напросто убогим. Но только не мне.

В глубине двора при малейшем дуновении ветра сочно колыхался бурьян и заполонял собою каждый сантиметр земли. Чудилось: трава радуется тому, что живёт, дышит, зеленеет, но совершенно не понимает неизвестно откуда взявшейся свободы.

Я стояла как очарованная и не могла прикоснуться к калитке, испытывая странный, будоражащий кровь магнетизм, волнами окутавший меня с головы до пят. Раскачиваясь, словно в трансе, я простояла бы ещё очень долго, если бы не Антон. Он требовательно мяукнул хриплым басом, и я, вздрогнув, пришла в себя.

Сделав несколько шагов, решительно толкнула калитку, и она, скрипнув, легко открылась, словно приглашая войти. Когда я, наконец, одолела несколько ступенек крыльца, на меня навалилась невероятная усталость. От тяжёлого чемодана ныли руки, от ходьбы гудели ноги, горела стёртая пятка.

Я нащупала в кармане ключ и, не колеблясь, вставила его в замок. В голове шумело, а сердце выскакивало из груди от нахлынувших эмоций, но я не хотела разбираться в своих чувствах. Мне сейчас нужен только покой и отдых.

Дверь не поддавалась, пришлось налечь на неё плечом, чтобы открыть. Я затащила чемодан в коридор и, бросив его там, стремительно вошла в комнату, затем ещё в одну. Не разглядывала интерьер, не рассматривала детали. Всего лишь пыталась найти место для отдыха.

Наконец, взгляд остановился на широком диване. Я рухнула на него без сил и облегчённо вздохнула. Не знаю, что творилось со мной тогда: то ли я заснула моментально, то ли провалилась в глубокий обморок. Помню только прилив облегчения во всём теле и восхитительно-яркий свет, вспыхнувший в голове: «Дома!».

Проснулась далеко за полдень. В комнате царил полумрак, но из-за неплотно задвинутых штор вырывался солнечный луч и широкой полосой ложился на стену чуть выше моей головы. Чувствовала себя легко и спокойно: сон смыл тяжесть с души, словно выпустила из рук огромный камень, а теперь хотела летать, но пока что не могла – не выросли крылья.

Долго лежала, бездумно пересчитывая пылинки, что беззаботно кружились в солнечном луче. Антон тёплым комочком спал в ногах. И это было тоже приятно. Осторожно соскользнула с дивана, стараясь не потревожить его сна, и медленно подошла к окну.

Одёрнула тяжёлые шторы, захлебнулась бьющим в глаза солнцем и несколько минут стояла, согреваясь. Затем не спеша прошлась по всем комнатам, не пропуская взглядом ни единой вещи, детали, обстановки быта. Я притрагивалась руками ко множеству предметов, не замечая, что к пальцам пристаёт пыль.

Светлая кухонька с белыми кружевными занавесками на окнах – небольшая; но уютная: газовая плита, деревянный столик, навесные шкафчики. Проходная комнатка больше смахивала на библиотечный зал: от пола до пололка высились самодельные стеллажи, забитые книгами.

В крохотной спальне стояла большая железная кровать, доисторический шифоньер ручной работы и массивный стол с настольной лампой у окна.

В большой комнате, где я отдыхала, разместились потёртый кожаный диван, старинный комод с телевизором, два кресла, сервант с посудой, круглый стол, покрытый кружевной скатертью и старое пианино.

Тепло – вот что думала я, рассматривая своё наследство. Кругом пыль, но дом не казался вымершим или нежилым. Всё какое-то родное и близкое, и нет ощущения, что я здесь чужая. Нет неловкости или страха, какой бывает, когда попадаешь в чужие дома или квартиры.

Особенно тронула меня растительность на подоконниках и полках: зелено везде, во всех комнатах. Горшки с поддонами – может, потому большая часть растений не погибла. Первым делом я прошлась и полила каждый цветочек, оборвала сухие листья и завядшие стебли.

Рыхлила и пересаживала, проводила руками по зелёным побегам и думала: здесь душа Анастасии, частичка её доброго и щедрого сердца.

До конца дня я, переодевшись в джинсы и футболку, занималась уборкой: мыла полы, протирала полки, мебель и книжные переплёты, драила до блеска оконные стёкла и чувствовала себя хозяйкой, хранительницей очага. Наконец-то я обрела что-то своё, по праву принадлежащее только мне.

Я была наследницей. И дело не в собственности, не в стенах и вещах, что мне достались, нет: я унаследовала дух Анастасии, что жил и дышал в каждой мелочи. Что по сравнению с этим золото и бриллианты? Всего лишь металл и стекляшки. У меня появился целый мир самых лучших, самых дорогих на земле драгоценностей.

К вечеру я устала физически, но чувствовала себя на подъёме, энергия выплёскивалась через край. Ужинали мы с Антоном на кухне, мамиными пирожками: выходить из дома и искать магазин не хотелось, поэтому довольствовались тем, что имелось в наличии. Я заварила чай и обследовала кухонные шкафчики. От Анастасии остались крупы и специи, чай и кофе, а потому голодная смерть нам с котёнком не грозила.

– Живём, мой друг Антон, – потрепала я рыжего красавца, – у нас теперь всё по-другому. А ещё – всё своё.

Наевшись до отвала, я долго смотрела телевизор, совершенно не понимая, что смотрю. Фильмы сменялись прогнозами погоды и новостями, голоса из ящика вещали о чём-то, а я блуждала мыслями где-то далеко-далеко, прислушиваясь к себе. Мне хорошо – и это главное.

Далеко за полночь уснула на диване, прижимая к себе урчащего Антона, и во сне мне чудилась заботливая рука Анастасии, убиравшая непослушные прядки волос с моего лба…

Проснулась я рано – ещё не было и семи часов. И хотя ослабевшие после болезни мышцы ныли от непривычной физической нагрузки, чувствовала себя вполне отдохнувшей. Ещё раз прошлась по своим владениям и при свете дня внимательно осмотрела наследство. Дом сиял чистотой. В нём, переплетаясь, уживались старина и современность: новые обои, газовое отопление и водопровод соседствовали с древней мебелью, зачитанными до дыр книгами и подталкивали к мыслям о гармонии, которую я ощущала. В душе царили спокойствие и радость.

Я вышла на улицу, чтобы осмотреть дворик. Меня не смущали сорняки – всё нравилось: я напоминала самой себе девочку, которая попала в сказочное место. Сердце глухо билось, я чувствовала волнение и восторг. Я не сдерживала тихого, взволнованно-счастливого смеха, что нет-нет а срывался с губ.

Дворик был небольшим. Перед домом разбита цветочная клумба, некогда заботливо ухоженная, а сейчас основательно заросшая. Вовсю цвели розы всевозможных оттенков, сквозь бурьян проглядывали белые головки ромашек и слегка пожелтевшие листки давно отцветших тюльпанов. Начинали цвести георгины и гладиолусы.

С обеих сторон дорожки, ведущей к дому, росли кусты сирени. Напротив крыльца, вдоль забора, располагался малинник, где еще краснели спелые ягоды. Чуть далее, видимо, когда-то находился небольшой огородик, а всё оставшееся пространство занимал сад: вишни, абрикосы, яблони, сливы. Кажется, по осени меня ждал грандиозный урожай.

Во внутреннем дворике я обнаружила небольшой сарайчик и погреб. Вспомнив, что вчера, обследуя кухню, в ящике стола нашла ключ, я вернулась в дом, взяла его и попробовала открыть замок погреба. Мне это удалось. Включив свет, я спустилась по ступенькам и замерла: аккуратные банки с вареньем, консервацией стояли на прочных полках, а в деревянных ящиках хранился картофель, морковь, свёкла, капуста. Вновь поймав себя на том, что счастливо смеюсь, я поднялась наверх.

Надев кофту, чтобы не замёрзнуть, взяв ведро и маленькую табуретку, я вновь спустилась в погреб, тщательно перебрала сильно проросший картофель и, взяв всё необходимое, поспешила в дом. Готовя завтрак, я мысленно составляла план действий, совсем уж не удивляясь тому, что напеваю какую-то детскую песенку. Всю оставшуюся часть дня я посвятила исследованию окрестностей, местных магазинов и посещению органов власти, где начала оформлять документы, подтверждающие права на наследование дома.

* * *

Жизнь моя с того дня, как я приехала в этот городок, текла спокойно, размеренно, хотя и с устрашающей скоростью: казалось, время несётся очень и очень быстро. Такое несоответствие внутренних ощущений не пугало: я радовалась каждому мгновению.

Дни летели за днями, складываясь в недели и месяцы. Я усердно трудилась: боролась с сорняками, собирала яблоки и другие фрукты, варила варенье, закрывала компоты, хотя, видит Бог, того, что осталось от Анастасии мне хватило бы не на один год.

Родители писали письма, звонили и раз в месяц высылали деньги, хотя, живя очень уединённо и скромно, я не очень много тратила. Знакомств я не заводила: меня устраивало одиночество. По вечерам иногда смотрела телевизор, а чаще садилась за пианино и играла. Именно в музыке я почему-то вдруг нашла своё отражение и даже наслаждение.

В конце сентября я нашла работу секретаря в местном магазине детских игрушек и бытовой техники. По своей специальности в маленьком городке устроиться не смогла, но не расстроилась.

У меня был дом, нашлась работа, а главное – душевное спокойствие. Я понимала, что живу несколько ограниченно, в чём-то даже примитивно, но неудовлетворённости не ощущала, а все мысли о слишком большой простоте, задвигала подальше в подсознание.

Недостатка в общении я тоже не испытывала. Мой шеф, Юрий Владимирович Иноков, привлекал меня профессиональными качествами и умением никогда не смешивать профессиональные интересы с личными. Беря меня на работу, он недвусмысленно дал понять, что требует, прежде всего, умения работать и ладить с людьми. И я неукоснительно следовала этим правилам, заслуживая молчаливое одобрение начальника. Чуть позже, немного втянувшись в работу, я узнала его как человека принципиального, хотя и немного, как мне казалось, занудного.

Работа нравилась, только поначалу я очень уставала. У меня появилось много знакомых, но особо я ни с кем не сближалась: не хотелось ни дружбы, ни сердечности, ни взаимопонимания. Прошлое ушло далеко-далеко, иногда думала я, что оно – всего лишь отголосок страшного, кошмарного сна.

Я старалась не бередить ран, не вспоминать, не думать о прошедшем. Как ни странно, мне это удавалось. Я не плакала по вечерам, не просыпалась среди ночи в холодном поту, меня не мучили сновидения. Поэтому я не ощущала потребности выплакаться на чьём-либо плече. Жила только настоящим, не пытаясь заглядывать в будущее.

Единственное, что привлекало меня в общении с людьми, – разговоры об Анастасии. Мою бабушку Штейн знали почти во всём городе. И любой горожанин, услышав мою фамилию, сразу же интересовался, кем я прихожусь Анастасии.

Её любили, побаивались, считали чудаковатой. Никто не знал её возраста, но многие помнили Анастасию с того времени, когда были ещё детьми. Я и не подумать не могла, что она всю жизнь проработала в школе – преподавала иностранные языки, а позже, выйдя на пенсию, давала частные уроки на дому.

Я открывала для себя реальную жизнь моей двоюродной бабушки. Я знала Анастасию как никто другой, но ничего не ведала о её настоящем. Она всегда уводила разговоры в сторону, если кто-то пытался расспросить ее о том, как она живет. Возможно, не хотела никого не пускать в свой мир. И вот теперь, из разговоров, я открывала неизвестные страницы её биографии.

Я наслаждалась простой жизнью и спокойствием, поэтому не сразу обратила внимание на некоторые странности, что случались порой. Я не зацикливалась на этих моментах, но мозг чётко фиксировал все нелепые случаи, которые я приписывала то своей забывчивости, то фантазии.

Уже начав работать, я нашла в себе силы пересмотреть вещи Анастасии. Её платья, юбки, кофты я не посмела выбросить или подарить кому-то, это было выше моих душевных возможностей, поэтому я потеснила вещи в шифоньере, разместила там свой гардероб и успокоилась.

Тяжелее всего оказалось перебрать бумаги в столе. Тумбы, забитые тетрадями, письмами, документами, фотоальбомами, хранили прошлое. Там, в одном из ящиков стола, я нашла сложенные аккуратной стопочкой дневники Анастасии. Пока не находила духу прочесть их, но чувствовала: настанет день, когда я окунусь в её жизнь, узнаю Анастасию полностью и до конца.

Зато фотоальбомы смотрела с удовольствием. В них таилась жизнь, что выпрыгивала со снимков и рассказывала больше слов. Родители Анастасии, братья, сёстры, друзья, ученики… Некоторые фото – бесценные раритеты столетней давности. Под снимками чьи-то старательные руки оставили след – года и даты, иногда имена. И перед моими глазами проходила целая эпоха, многие поколения людей.

В одном из альбомов я нашла фотографию, на которую смотрела долго, гладила пожелтевшую поверхность и глотала комок в горле. Улыбающаяся юная Анастасия и молодой мужчина с серьёзным, задумчивым взглядом.. Краткая надпись под фотографией гласила: «Яков Палецкий и я. 1927 год». Так я узнала имя человека, который когда-то привиделся мне. По крайней мере, я нашла подтверждение, что этот человек действительно существовал, жил когда-то, а не был плодом моей разыгравшейся фантазии.

Фотоальбомы я рассматривала долгими вечерами, некоторые по нескольку раз. Мне не надоедало это занятие. Иногда я даже засыпала с каким-нибудь альбомом в руках. Во всяком случае, мне так помнилось.

Я просыпалась утром, под одеялом; свет выключен, а альбом мирно лежал на столе. Я смущалась и посмеивалась над своим «лунатизмом». Но тревоги не ощущала.

Иногда, возвращаясь с работы, я шла в ванную, чтобы принять душ, и находила мокрое полотенце. Пожимая плечами, искала подтекающую трубу. Но не находила.

Часто обнаруживала на столе надкушенное яблоко, хотя не могла вспомнить: ела ли я его за завтраком. И приписывала это тому, что, видимо, спешила на работу, укусила и бросила, хотя, в общем-то, я старалась быть аккуратной и не имела привычки разбрасывать вещи или еду.

Однажды вечером я обнаружила на столе красную хризантему. Слегка встревожилась, но потом увидела открытую форточку и подумала, что кто-то пошутил. Смеясь, поставила цветок в длинный хрустальный стакан.

Позже, когда начала запоем читать книги, очень часто искала их по всему дому, злилась, что никак не могу запомнить, куда кладу вещи; мне помнилось, что книга должна лежать на столе, а находила я её на полке, на своём месте.

Все эти странности происходили не одновременно, а потому не тревожили. Я замечала их, но часто списывала всё на собственную рассеянность.

Приближалась зима. Антон заметно подрос и обожал меня безгранично. Игривый и шаловливый кот – доброе существо, с которым я делила кров, часто разговаривала, делилась мыслями, а он молча слушал и щурил зелёные глаза. Ни в чём другом я и не нуждалась. Общения с котом вполне хватало той, что привыкла жить в уединении.

По ночам мне часто снился один и тот же сон: приходила неслышно Анастасия, садилась на диван и беседовала со мной. Тёплая ладонь успокаивающе поглаживала мои пальцы, как бы говоря, что всё будет хорошо. После таких снов я просыпалась ещё более уверенная в себе, поражаясь силе ощущений.

Изредка я думала, что Анастасия действительно приходит по ночам, точнее, её душа, чтобы поддержать меня: ведь не даром мы были так близки. Я считала, что во сне освобождаюсь от торможения и вновь могу чувствовать так же остро, как и раньше. Тем более, что сам образ Анастасии я не видела ни разу, только неясную тень, смутные очертания…

С потерей ребёнка я, как мне тогда казалось, утратила все свои способности и стала самым обыкновенным человеком. Больше не было ни видений, ни предсказаний, ни каких-либо предчувствий. Это не расстраивало: мне нравилось быть такой, как все. Я радовалась тому, что избавилась от двойственности своей натуры, от того мира мыслей, чувств, боли, что открывался мне когда-то.

Я могла теперь наслаждаться музыкой, живописью, видеть человека снаружи, не заглядывая в его душу, мысли и внутренности. И меня это вполне устраивало! Лишь только сны предсказывали, что вскоре всё вернется. Но верить в это не очень хотелось. Я не хотела становиться прежней Мариной Штейн, обладающей необычными способностями.