Часть 1. Глава 7

Жизнь моя стала похожа на спокойную реку – широкую и полноводную: я вновь отгородилась от внешнего мира, хотя мне это стоило больших усилий. Обретя спокойствие, радовалась чистоте, что снизошла на меня. Белые краски с тёплыми оттенками: нежный персик, кофе с молоком, пастельные штрихи – плыла в светло-ласковом мире и радовалась тихому счастью.

Училась, читала книги, углублялась в философские размышления. Спокойствие и умиротворение – глоток чистоты после вечной гонки и растерзанных чувств. По утрам меня тошнило, но чувствовала я себя хорошо. Часами бродила по квартире, прижимая ладонь к плоскому животу, и разговаривала, когда вслух, а когда и мысленно с нерождённым ещё малышом. Я была уверена: он слышит меня, ощущает радость, и нежность, которую я выплёскивала .щедро и безоглядно.

С Олегом часто сталкивалась в университете, и хотя сердце продолжало вздрагивать, стоило мне увидеть его хоть на мгновение, внешне я оставалась спокойна. Олег не преследовал меня, при встречах вел себя невозмутимо, лишь только насмешливая улыбка не покидала его глаз.

Как бы небрежно, будто случайно, он прикасался рукой то к рукаву моего платья, то к шее, убирая несуществующую прядь, то к кончикам пальцев. Я не могла скрыть дрожи, что охватывала меня при мимолётных знаках внимания. Его прикосновения жгли, волновали, тревожили и настораживали.

Я готовилась к штурму бесконечным приставаниям, изматывающим душу разговорам, постоянному пристальному вниманию. Но ничего этого не было, кроме мимолётных встреч. Смутно я осознавала, что это затишье перед бурей, но время шло, а ничего не происходило. Я потеряла бдительность и успокоилась.

День моего рождения отмечали тихо и скромно, с родителями и Наташей. Наслаждались, разговаривали с подругой, мечтали о будущем: ещё немного – и мы выпускники вуза.

Даже Наташе я не рассказала о беременности, хотя подруга знала о наших с Олегом отношениях. Мне нравилось, что Наташа принимает жизнь просто, не пытается что-то изменить или подправить. Она понимала мои переживания, но никогда не советовала сделать «правильно». Никто не ведал, как оно – правильно. Я знала: Наташа бы попыталась примириться с Олегом, будь она на моём месте.

Мы засиделись до позднего вечера, и я проводила её к троллейбусной остановке. Возвращаясь назад, вдыхала морозный воздух, тщетно пытаясь найти хоть одну звёздочку на затянутом тучами небе.

В подъезде, поднимаясь на свой этаж, я замерла на ступеньках, почувствовав чьё-то присутствие. Олег. Это его фигура маячила в лестничном пролёте. Внутри всё сжалось, а я смотрела и смотрела, не в силах оторвать взгляд от знакомых глаз.

Тихо. Очень тихо, словно мир на несколько секунд забыл, как дышать. А затем Олег шагнул навстречу и протянул букет роз.

– С днём рождения, моя хорошая, – его голос прозвучал хрипло и гулко, отразившись эхом от стен полутёмного подъезда.

Словно во сне, я взяла розы, а Олег, шагнув вперёд, обжёг мои губы жадным поцелуем.

Я затрепетала: волны возбуждения охватили тело, закачали мягко. Тьма закружилась и поплыла над головой неспешной спиралью, затягивая и ведя за собой.

Олег с трудом оторвался от моих губ, провёл пальцами по лицу, словно пытаясь запомнить каждую черту, и прошептал:

– Спокойной ночи, Марина.

Я, как загипнотизированная, смотрела ему вслед, и больше всего на свете хотелось крикнуть, позвать назад, ощутить его близость и силу. Но я молчала, судорожно вцепившись в букет, не чувствуя, как острые шипы вонзились в пальцы.

Когда оцепенение спало, я, тряхнув головой, быстро вошла в квартиру.

– Олег? – мама вопросительно посмотрела на цветы.

Я кивнула, боясь сказать хоть слово, чтобы не выдать себя дрожью в голосе.

– Может быть, ты зря упрямишься? – грусть и осторожность плескались в мамином вопросе. – Расскажи ему обо всём, и, как знать? Всё встанет на свои места, ты обретешь счастье, а ребёнок – отца.

– Не надо, мама, – попросила хрипло. Тело волновалось, а душа – нет. Она ведала точный ответ: – Я не хочу возвращаться назад. Чувствую: не стоит этого делать.

– Трудно с тобой, моя девочка, – вздохнула мама и, покачав головой, ушла в свою спальню.

Я поставила розы в вазу и ещё долго смотрела на исколотые пальцы, борясь с воспоминаниями. «Спокойной ночи»… Он знал, что мне не уснуть. Бродила по квартире, смотрела в окно, читала стихи. А тело горело, желая мужчину, которого отвергло моё сердце. Под утро удалось забыться коротким сном, в котором не пришли предсказания, а грезилось жаркое сплетение тел, губ, рук…

Проснулась я окончательно разбитой. Всё валилось из рук, я была бледна. Не могла ни есть, ни думать: меня накрыла тоска.

Долго стояла под душем, растерзанная и несчастная. В мозгу вдруг ярко вспыхнула картина первой ночи, проведённой мною с мужчиной. Моясь, я безотчётно погладила себя и. продолжала скользить пальцами по пылающей плоти, пока волны оргазма не сотрясли тело и не освободили от оков желания.

Из ванной я вышла спокойной и удовлетворённой. Мне не было стыдно за свершённое: я выиграла бой у собственной плоти, и плевать каким образом.

Дни летели один за другим: спокойные, одинаковые, как близнецы. Я училась, читала, выполняла обязанности по дому, оставаясь внешне спокойной, а в душе – глубоко отстранённой от всего: что бы я ни делала, происходило как бы машинально, помимо моей воли.

Всё больше и больше времени я пребывала как бы по другую сторону сознания. Ни музыка, ни живопись не трогали струн моей души, потому что я не могла больше воспринимать эти виды искусства как единое целое: мой слух улавливал только набор звуков, которые существовали сами по себе, глаза видели только хаос красок и не желали соединять ускользающие, распадающиеся мазки и фрагменты в цельную картину.

Со мной творилось нечто невероятное: беременность подарила сверхчувствительность, которая поначалу вызывала отторжение и пугала. А вскоре я поняла, что с музыкой и живописью происходит нечто подобное, когда я смотрю на человека и вижу его насквозь.

Однажды, положив руку на живот, я закрыла глаза и расслабилась, витая мыслями где-то далеко. И когда в голове появилась странная, непонятная картина, я закричала от пронзившей меня догадки: я увидела своего ребёнка – маленький комочек плоти, что жил во мне. Теперь я умела заглядывать не только внутрь чужого организма, но и своего собственного.

Я никому не рассказывала о новых гранях своего дара. Открытия пугали меня порой до душевного содрогания. Как молитву, я твердила слова Анастасии: «Путь познания никогда не бывает простым. Всё, что даётся слишком легко, – быстро теряется. Только пройдя сквозь боль, терзания, душевные и физические муки, обретаешь ценное зерно истины». Смысл этого высказывания я в полной мере ощутила, вынашивая своего ребёнка.

Я не знала, где предел возможностей, когда можно остановиться и понять: ты полностью, до последней капли исчерпал себя. Познавая новое, я не переставала удивляться. Долгое время считала, что достигла вершины, лишь немного углубляя, отшлифовывая то, что развила во мне Анастасия. Теперь же, когда во мне прорастали новые возможности, я напоминала сама себе ребёнка, сгоравшего от любопытства: а что будет дальше?

А дальше начались видения, повергшие поначалу в шок. Всё началось внезапно, но я до сих пор помню каждый штрих, мельчайшую подробность увиденного.

За окном расцветала весна – дышала талым снегом, срывалась поздней мартовской капелью, металась солнечными лучами. Я собиралась в университет и рассеянно перекладывала бижутерию – никак не могла подобрать украшения к платью. Неожиданно взгляд упал на рубиновые серьги, подаренные Анастасией в её последний приезд.

Старинное изысканное ювелирное изделие. Потемневшее серебро и удлиненные рубины грушевидной формы. Я берегла подарок и надевала серьги изредка, в особо торжественные дни. Я взяла серьги в руки и, полюбовавшись, сжала в ладони, ощущая тепло и неуловимое притяжение.

По руке электрическим зарядом промчалась дрожь и отразилась в каждой частичке тела лёгким пульсирующим покалыванием. Я закрыла глаза, позволяя ощущениям полностью захватить меня.

В голове, словно на экране, вспыхивали картины…

Юная девушка смеётся заразительно и протягивает руки к мужчине. На ней белая блузка с глухим высоким воротником и чёрная юбка, касающаяся щиколоток. Толстая коса покоится на груди, а чёрные, выбившиеся из причёски пряди треплет ветер.

Мужчина высок и крепок. Широкие плечи, глаза цвета бутылочного стекла и шрам, рассекающий часть лба и густую бровь. В нём чувствуется сила, уверенность, надёжность. Белоснежные брюки идеально отглажены, тенниска со шнуровкой слегка распахнута на груди, открывая взгляду рыжеватые завитки волос…

Эти двое счастливы, как яркое солнце, светящее над ними.

Мрак, пустота на миг обрывают видение, чтобы подарить новую картинку.

Поздний вечер. Запах смятой травы, и тихий всплеск воды мерцающего в отдалении озера. Белые тонкие руки девушки, словно крылья птицы, раскинуты на земле. Губы мужчины исследуют её тело, даря дрожь наслаждения. Мышцы спины напряжены и блестят от пота. Несколько мучительных мгновений звенящей тишины, нарушаемой только сбившимся дыханием и лихорадочным шёпотом – и наступает слаженное движение тел, слившихся воедино…

Бездонное, чёрное небо, сверкающее миллиардами звёзд, и крик женщины, смешавшись с хриплым стоном мужчины, нестойким эхом отражается в ночи, дарит природе пыл юности и бьющее фонтаном наслаждение…

Вновь пустота, безмолвие, и последняя картина.

Пасмурный день, ветер треплет подол ситцевого платья девушки. Вокзал. До отправления поезда – несколько минут. Руки мужчины крепко зажимают бархатную коробочку в дрожащих пальцах любимой. Внимательный, долгий, полный нежности взгляд. Жадный поцелуй, ранящий губы, и лёгкое поглаживающее касание пальцев, пробежавших от глаз до припухлого рта…

Лёгкий прыжок на подножку отъезжающего поезда и нарочито-весёлая улыбка, сулящая скорую встречу…

Взмах тонкой руки. Ветер гонит мусор и больно бьёт песчинками по ногам… Страх и боль пронзают сердце. В глазах девушки – горькие слёзы, что так и остались невыплаканными…

Вздрогнув, я разжала ладонь и долго невидящим взглядом смотрела на серьги, отпечатавшие на коже горячий след. На ладони, словно её секли тонким прутом, вспухали багровые тонкие полосы.

Очнувшись, я вскрикнула, выронила украшение и долго баюкала руку, пытаясь унять волны пульсирующей боли. Я увидела кусочек жизни Анастасии, её прошлое, её любовь.

К вечеру боль ушла. Исчезли и следы видения на моей ладони. Но остались картины, впервые позволившие прикоснуться к прошлой жизни человека через неодушевлённый предмет.

Не могу сказать, что, притрагиваясь к вещам, я постоянно что-то видела, нет. Это приходило не всегда, не каждый день, а уж предсказать, что я увижу, – тем более было невозможно. Иногда, как в первый раз, приходило прошлое, иногда – будущее, а чаще всего – смесь чувств, запахов, мест, связанных с событиями в жизни людей. Изредка я проникала в сущность человека, его характер, привычки, но не могла загадывать наперёд, задавая тему видения.

Как и всё в этот период, я прятала внутри открывшийся дар и никогда не использовала увиденное против человека. Мною двигало любопытство, как в детстве – сыграть в незнакомую игру, насладиться процессом и ничего более.

После дня рождения я старательно избегала встреч с Олегом, боясь его прикосновений и взглядов. Но всё-таки мы сталкивались, я холодела до сосулек в сердце, и облегченно вздыхала: Олег не делал шагов навстречу. Меня радовало, что близилась сессия, и я, зная, как серьёзно он относится к учёбе, успокоилась.

Образ мужчины постепенно отдалялся. Порой мелькала мысль: мне всё приснилось, а я поверила сновидениям. Но в животе рос малыш, и я понимала: нельзя убежать от прошлого, нырнуть в иллюзии и убедить себя в смешных фантазиях.

Весна в этом году была ранней, гулкой, суматошной. Стояли солнечные дни, изредка сменявшиеся кратковременными грозами. Папа наконец-то оставил работу, чему мы с мамой в глубине души радовались: отец болел, шалило сердце. Но упрямец, хоть и сдался, высказывал недовольство, ворчал по поводу и без и не мог побороть скверное настроение. Мы стойко выносили его придирки, зная, что самое главное –пережить этот «переходный возраст», а затем всё снова встанет на свои места.

В конце концов, мать увезла его на дачу, утверждая, что свежий воздух и физический труд сотворят чудо: наш неугомонный герой успокоится, а у меня появится возможность побыть в тишине, заняться собой и дипломной работой.

Одиночество и пустота меня не угнетали: я готовилась к защите, а родители, что приезжали по выходным, казались ближе и роднее после недолгого отсутствия.

Папа загорел до черноты и действительно обрёл равновесие: всё чаще слышался его смех, шутки и поддразнивания. Мама торжествующе улыбалась: её план сработал. Отец, ранее относившийся к земле более чем прохладно, вдруг стал рьяным садоводом. Каждые выходные он с увлечением рассказывал о дачных делах, а мечтам и видам на будущий урожай не было конца.

Меня радовало папино увлечение: он казался помолодевшим и здоровым. Сердце шалило, но всё же беспокоило его не так часто, как раньше.

Оставаясь одна, я часто, забывая о работе, размышляла и писала длинные письма Анастасии, рассказывая о новых открытиях, ощущениях и мыслях. Правда, умалчивала о личной жизни и ребёнке. Я бережно хранила тайну от всех, даже от Анастасии, которой, не раздумывая, доверила бы свою жизнь.

Неожиданно день защиты дипломной работы передвинули на неделю вперёд: преподаватель уезжал за границу. Я этому даже обрадовалась: меньше тревог и ожиданий.

День выдался жарким и изнурительным, однако диплом я защитила довольно легко, логично и уверенно.

После всех волнений, сославшись на плохое самочувствие и усталость, отправилась домой. Представляла, как, вернувшись завтра утром с дачи, обрадуются и удивятся родители.

Остаток дня я провалялась в постели, изнывая от жары. Изредка становилась под душ, чтобы подарить телу хоть немного прохлады, и снова падала на кровать.

Вечер разразился грозой, буйной и неистовой: гремел гром, молнии разрезали сумрачное небо причудливыми зигзагами. Я не боялась грозы: распахнула в доме все окна и жадно вдыхала прохладный ветер, ловила губами капли дождя и чувствовала необычайный прилив энергии.

Казалось, молнии электризуют меня: тело становится лёгким, как пузырёк воздуха. Я была настолько поглощена стихией, что, когда раздался звонок в дверь, подумалось: он ненастоящий, не отсюда, не из этой реальности. Звонок повторился, настойчиво врываясь в сознание. Я нехотя отошла от окна, недоумевая, кто бы это мог быть. Часы показывали почти полночь.

Посмотрев в глазок, я на мгновение прижалась к двери, чувствуя неровные удары сердца. Этого человека я никогда бы ни с кем не спутала. Стояла и не знала, как поступить: впустить ли непрошенного гостя или отойти, плотно зажав уши. Звонок прозвенел вновь, заставив вздрогнуть. Я уже сделала шаг назад, когда услышала приглушённый голос Олега, что, как вздох, донёсся из замочной скважины:

– Марина, открой! Я знаю, что ты дома! Я никуда не уйду отсюда, пока ты не откроешь мне.

Он говорил решительно, властно. Поколебавшись, я протянула руку к замку и открыла дверь.

Потом ещё долго в моих кошмарах я видела протянутую к двери руку; видела пальцы, поворачивающие ключ и словно сомневающиеся: стоит ли это делать?.. Но ключ повёрнут – дверь открыта…

Я стояла на пороге, пристально вглядываясь в лицо Олега. Почему-то было тревожно.

– Может, ты впустишь меня, и мы поговорим? Не бойся, не съем тебя.

Олег улыбнулся одними глазами, и я, посторонившись, пропустила его в квартиру.

Он прошёл в мою комнату и, рассеянно перебирая разбросанные по всему столу бумаги, заговорил:

– Я слышал, ты сегодня диплом защитила? Можно поздравить?

Я кивнула, наблюдая, как Олег складывает листы аккуратной стопкой.

– Однако, ты сегодня на редкость неразговорчива, – он усмехнулся, окидывая меня понимающим взглядом, – наверное, это реакция на мой поздний визит. Присядь, а то ты бледна; похожа на пламя свечи – тусклое, невыразительное, жёлтое… Чёрт, как, однако, смуглым не идёт бледность…

Я предпочла стоять, продолжая следить за руками Олега.

– Марина, мне неуютно, когда ты молчишь, натянутая, как бельевая верёвка. Очнись! Всего пять минут назад ты светилась от вспышек молний, улыбалась. Я глядел на тебя и наслаждался. Забыл про дождь, ветер. Словно разучился дышать. А теперь ты стоишь молчаливая и холодная, как статуя.

Я встряхнула головой, прогоняя оцепенение.

– Я не… Уже поздно, Олег. Зачем ты пришёл?

– А ты не догадываешься? – губы Олега презрительно скривились. – Наверное же, не чай пить.

Он стремительно приблизился ко мне и схватил за руку. Его пальцы крепко сжали запястье, и я с трудом подавила крик.

– Марина, ну почему ты не можешь быть такой, как все? Ускользаешь, растворяешься, словно тебя нет вовсе?! Ну, хорошо, был неправ: я не могу без тебя, не сплю ночами, хочу находиться рядом, видеть тебя каждую минуту. Теперь ты удовлетворена? Нет? Я встану на колени, унижусь, лишь бы ты снизошла со своего пьедестала. Может быть, тебе и этого мало? Так скажи, чего ты хочешь? Скажи!

Я закрыла глаза, пытаясь справиться с тошнотой: Олег был пьян.

– Мне больно, Олег, отпусти, – попросила, судорожно сглотнув слюну.

– Тебе больно?! – прокричал он в ярости, сжимая мои руки ещё сильнее. – Тебе больно! А каково мне? Что стоит физическая боль против душевных мук? Ты ведь сама читала лекцию про это! Я горю, мне плохо, но какое тебе дело до этого? Ты в ответе только за себя и свои чувства! Ну, залезь мне в душу, прикоснись к ней руками, почувствуй ожог четвёртой степени! Ну что же ты, давай, дерзай!

Олег уже почти кричал. Он схватил меня за плечи и тряс, словно тряпичную куклу. Но я ещё не испугалась, хотя холодок мгновенного ужаса проскользнул по спине и исчез.

– Олег, – сказала я как можно мягче, – пожалуйста, не надо. Ты сейчас немного не в себе. Мы поговорим завтра.

– Завтра? Ну, уж нет, сейчас! Я и напился-то для смелости, иначе не пришёл, продолжая мучаться. А ты бы ходила, как всегда, холодная и неприкосновенная. Ты даже сейчас не хочешь видеть меня, я противен тебе со своей душой. Это для других ты готова вывернуться наизнанку, помочь и посочувствовать. А для меня у тебя нет чувств. Но ты ещё помнишь моё тело, мои руки и ласки. Ты ждёшь их…

Олег наклонился и жестоко впился поцелуем в губы. Я попыталась уклониться, вырваться.

– Не надо, прошу тебя!

– Нет, надо!

Он вновь смял мой рот, раня его зубами. Его руки грубо шарили по телу.

Меня охватил ужас. Ещё никогда не было так страшно и больно. Я вырвалась и ударила его в грудь, пытаясь спастись бегством. Я заскочила в ванную и закрылась. Руки дрожали, тело бил озноб.

– Открой! – дверь трещала от настойчивых ударов Олега. – Хватит прятаться, Марина Штейн!

Хлипкий замок не выдержал. Дверь распахнулась.

Я словно со стороны смотрела в лицо Олега, искажённое яростью, ненавистью и злобой. Не узнавала этих глаз и жестокой гримасы, что, словно маска, стёрла хорошо знакомые черты.

Всё остальное происходило, как в плохом фильме или кошмарном сне. Он наотмашь ударил меня по щекам несколько раз, пока от боли не онемела кожа. Я изо всех сил пыталась защититься: закрывала лицо, впивалась ногтями в руки Олега, но всё напрасно. Жалкая попытка остановить демона…

Олег схватил меня грубо за волосы, намотал их на руку и вытащил из ванной, причиняя невероятную боль. Ноги подгибались, но я старалась идти, очень старалась, потому что иначе он тянул бы меня за собой, не заботясь, останусь ли я жива.

Затем он отпустил меня и ударил по лицу. Голова дёрнулась. В ушах звенело. Горячая струйка потекла из носа. Кровь. Я пыталась убежать, но куда мне было тягаться с его силой. Заломленная за спину рука поставила меня на колени, но я кричала и вырывалась, кричала и вырывалась. Наверное, не стоило, но в тот момент я хотела одного: не дать насильнику сломать меня.

Его ладонь впечаталась в лицо. Свободной рукой я царапалась, ломая остатки ногтей, но слабые попытки защититься никак не действовали, а только ещё больше распаляли потерявшего разум монстра.

Олег ударил меня ногой под дых. Раз, ещё раз. От боли мир поплыл перед глазами и накрыл темнотой спасительного обморока. Я нырнула в него, как в спасение, чтобы ничего не знать и не чувствовать. Наверное, он бил меня ещё, но я уже находилась за гранью сознания. Там, где цветут акации и белеют чистенькие аллеи. Где юные мамочки прогуливаются с колясочками и склоняются, чтобы вглядываться в лица младенцев с нежной, трепетной улыбкой – единственной святой тайной счастья, которую можно потрогать и ощутить. Здесь и сейчас. Не философствуя, не тратя годы, чтобы найти формулу истины, что лежит на поверхности.

Я очнулась на рассвете. Болели тело и душа. Меня уничтожили и растоптали. Тихо. Очень тихо вокруг. Я обводила взглядом стены и ещё не понимала, что всё закончилось – Олега нет. Не понимала, что пришла тишина, чтобы забрать то, что ещё осталось.

Я пошевелилась и скорчилась от острой боли. Сжалась, пытаясь не думать ни о чём. Гладила руками живот и что-то шептала. Боль отступила, но ненадолго. Она возвращалась, накатывала волнами, учащалась и терзала тело. И я, не проронившая за всю страшную ночь ни единой слезинки, горько заплакала: я теряла своего ребёнка.

Помню струйки тёмной, горячей крови, что грязными потёками сползали по ногам, и чувство бесконечной пустоты, поглотившей меня без остатка. Хотелось только одного – умереть. Эта мысль – последнее, что я помню.

Рано утром приехали родители и нашли меня в бреду, окровавленную и растерзанную.

Не помню, как увозила меня «скорая»; не помню, как спасали мою жизнь, пытаясь остановить кровотечение…

В памяти остались запахи, яркий свет и смутные голоса.

Я пришла в себя через день и сразу же встретилась со встревоженными мамиными глазами. Говорить не хотелось, но и притворяться, что ничего не соображаю и не помню, я тоже не могла.

Внутри поселились пустота и холод. Я не чувствовала боли – апатия и вялость поработили тело и душу. Не хотелось ни есть, ни пить, ни дышать. Лечащий врач назвал это посттравматической депрессией, как будто термины и правильные диагнозы могли вылечить.

Мне просто не хотелось жить. Равнодушие сковало по рукам и ногам: я не буйствовала, не плакала, меня не терзали душевные муки. Лежала и смотрела в потолок, спала и не находила сил и смысла возвращаться к нормальной жизни.

Не считая синяков, царапин, и двух сломанных рёбер, физически я была здорова. Что касается потери ребёнка, то все дружно заверяли меня, что в будущем, без сомнения, у меня ещё будут дети.

Наверное, никому не приходило в голову, что я не хотела других детей, мне нужен был только тот, единственный и неповторимый малыш, которого я не уберегла…

Ко мне приходил милиционер, настаивая, чтобы я написала заявление, назвав насильника. Но я лишь долго молчала, глядя в потолок. Когда он появился ещё раз, я посмотрела ему в глаза и тихо, сказала:

– Я ничего не знаю.

Затем, отвернувшись, долго глядела на окрашенную синюю панель, пытаясь не думать ни о чём.

Вскоре я встала на ноги и медленно, держась за стены, начала ходить. Не по собственному желанию, а лишь внимая горячим просьбам мамы.

Я даже не заметила, что рядом нет отца – я ни разу о нём не спросила. Да и не вспомнила, наверное.

Проснувшись однажды утром, я прислушалась к шуму дождя за окном и, сев на край больничной койки, посмотрела на маму, которая неотлучно находилась рядом.

– Забери меня отсюда. Я хочу домой.

Это были первые фразы, которые я произнесла добровольно.

Медленно, очень медленно я начала приходить в себя. Нигде не бывала, на улицу поначалу выходила только с родителями и только по их настоянию. Большую часть времени проводила дома, блуждая, как тень, по комнатам. Дни пролетали бесцельно, безрадостно и тихо.

Я читала книги, не понимая смысла слов; я слушала музыку, не находя в душе ни малейшей искры, способной тронуть сожжённые руины моего сердца. Я была скорее мертва, нежели жива. Еда, поглощаемая без аппетита, не возрождала холодное тело. Я таяла на глазах, ссыхалась, превращаясь в ходячий скелет.

Глядя на себя в зеркало, видела только огромные, выжженные болью глаза. Я действительно стала похожа на свечку: тонкую, трепещущую, готовую потухнуть в любую минуту.

Однажды, прогуливаясь вечером по улицам города, я столкнулась с Олегом. Знала, что эта встреча не случайна. Я смотрела на него холодно и спокойно и не испытывала ни страха, ни ужаса. Он тоже очень изменился. Страдания наложили на него свой отпечаток. Но в душе моей не было ни жалости, ни сострадания и никаких других чувств. Я даже не испытывала ненависти.

– Здравствуй, Олег, – произнесла просто, шагнув ему навстречу.

Он скривился, как от удара, и, пряча глаза, сбивчиво и торопливо забормотал:

– Марина, я виноват… не знал, что творил… Боже, почему ты не рассказала про ребёнка?

Я равнодушно пожала плечами, перебивая словесный бред.

– Не всё ли равно? Ни тогда, так потом ты сделал бы больно. Я, наверное, догадывалась об этом. Поэтому и скрывала беременность ото всех. А от тебя – в особенности. Не будем начинать сначала, я устала от разговоров. Мне безразлично всё. И ты в том числе. Для меня был важен только мой ребёнок. Но его нет. Ты дал, ты и забрал. Всё справедливо. Я не заявила на тебя и не сделаю этого. Живи, если сможешь, и оставь меня в покое. Я хочу, чтобы ты навсегда исчез из моей жизни. Уходи и постарайся не попадаться мне на глаза.

Я развернулась и медленно пошла прочь, чувствуя ещё большее опустошение. Придя домой, долго стояла под душем, пытаясь смыть с тела даже слова, которые услышала от Олега. После этого я два дня не разговаривала.

По вечерам я любила сидеть у окна в своей комнате, обхватив колени руками. Наблюдала жизнь, слушала шёпот и скрип тополя, но вряд ли думала о чём-то важном. Мысли словно замерли и звучали где-то очень глубоко, не решаясь выйти на поверхность и потревожить меня.

Однажды таким вот вечером в дверь тихонько постучали, и на пороге появился отец. Я почувствовала, как он нерешительно замер, боясь вывести меня из созерцания. Я повернула голову, взглядом спрашивая, зачем он пришёл. Папа виновато улыбнулся:

– Маша, я вот что подумал… Тебе нужна компания, а я как раз нашёл одинокое существо… Ну, в общем, может, вы поможете друг другу выжить?

Впервые я с интересом посмотрела на отца и увидела, что он держит котёнка.

Я встала и взяла малыша на руки. Пушистый комочек с широко расставленными, немного удивлёнными голубыми глазками. Розовый мокрый носик доверчиво ткнулся в ладонь. Рыжий и тёплый. Я потёрла пальцем переносицу и услышала, как котёнок громко, удовлетворённо заурчал. И от этого звука что-то дрогнуло внутри, затрепетало, и я почувствовала, как текут по щекам горячие слёзы. Я плакала захлёбываясь, навзрыд. Мне было нестерпимо больно, словно солёная влага пробила барьер равнодушия, пассивности и безволия.

– Плачь, дочка, плачь, – отец осторожно погладил меня по голове. – С возвращением тебя к жизни, моя хорошая.

Папа махнул рукой и торопливо вышел из комнаты. Если бы я не знала его хорошо, то подумала бы, что он тоже плачет…

Через неделю, когда я окончательно пришла в себя, папа и мама созвали семейный совет. Я смотрела в их серьёзные лица и чувствовала, как нехорошо сжимается сердце.

– Вот что, дочь…– отец нервно прошёлся по комнате, ероша волосы. – Мы тут с мамой посоветовались… В общем, ты должна знать. Когда с тобой случилось несчастье, умерла Анастасия. Поэтому я отсутствовал какое-то время. Знаю, как ты любила её… Но всё-таки годы. Да ты сама всё понимаешь, моя хорошая. Анастасия умерла, и по завещанию тебе достался дом. Ты знаешь, мы очень любим тебя и не хотели бы расставаться. Но тут всё напоминает о том, что случилось. Мы с мамой подумали, что тебе надо сменить обстановку, пожить в другом городе. Если ты, конечно, сама этого захочешь.

Папа говорил, а я не могла прийти в себя. Анастасии больше нет… Она была не просто родственницей, а и верным, преданным другом. Тоска и боль. Ещё одна потеря – горькая и выворачивающая душу.

Решение пришло сразу.

– Мне действительно лучше уехать, – ответила, помолчав. – Тем более, этого хотела Анастасия, раз оставила дом. Я знаю, вам будет не хватать меня, но, наверное, пора становиться взрослой и самостоятельной.

Мама вздохнула и заплакала. Отец обнял и прошептал:

– Пусть будет так, как тебе лучше.

В этот вечер мы плакали, обнявшись, переплетясь руками и душами. Оплакивали то, что уже не вернуть. Скорбели о том, чего нельзя изменить. Эти слёзы ничего не смыли, но позволили отпустить. Прошлое остаётся с нами, никуда не девается, но только в наших силах сделать правильный выбор: продолжать оглядываться и медленно умирать или отпустить, сделать шаг и жить дальше.

Через две недели я уезжала из родного дома, покидая близких и любимых людей. Я оставила в городе, где прожила всю свою жизнь, воспоминания, боль и утраты. Новое и неизведанное ждало впереди. Я хотела в это верить.

Поезд уносил меня вдаль глухой ночью. Колёса стучали, переговариваясь и дребезжа. И этот звук успокаивал, убаюкивал. В корзинке мирно спал рыжий Антон (так я назвала своего кота). За окном вагона мелькали огни, но я крепко спала на верхней полке и не видела снов. И это тоже показалось мне хорошим знаком: тени прошлого оставили меня в покое; будущее сулило спокойствие и мир измученной, надломленной душе.

Я уезжала, чтобы начать строить жизнь заново.