Часть 1. Глава 6

После близких отношений с Олегом я словно вошла в другой мир. Пробудившаяся чувственность распахнула двери не только новым, острым переживаниям, но и подтолкнула к развитию моих странных способностей.

Стена, которую я так старательно воздвигала между собой и окружающими людьми, стала тоньше, превратилась в прозрачную, пульсирующую мембрану. Моя чувствительность обострилась в несколько раз.

Если раньше, памятуя уроки Анастасии, я умела контролировать поток информации, что шёл от людей, то теперь захлестнувшие эмоции сделали меня ближе к любому, кто страдал. Я научилась сопереживать, сочувствовать. Чужая боль, физическая или душевная, стала моей.

Лечить людей я не пыталась, твёрдо веря, что мне это не дано. Но облегчать страдания – это было под силу. Я научилась снимать физическую боль, а умение читать самые сокровенные мысли помогло стать врачевателем душ. Тонкости внутренних переживаний лежали, словно на ладони.

К сожалению, человек – существо сложное и непредсказуемое. Нам свойственно слушать, внешне соглашаться, а потом делать всё наоборот. Иногда из-за упрямства, иногда из-за превосходства: дескать, сам себя знаешь куда лучше, чем кто-то другой…

Ничем не сдерживаемая жажда помогать втянула меня в водоворот мощной человеческой боли: люди, узнававшие о моих способностях, не давали прохода. Пришлось пройти сквозь определённые круги ада, объясняя всем, что снять боль – не значит вылечить, облегчить страдания – не значит избавить от них навсегда. Я билась лбом о глухую стену непонимания. Всё это вконец измучило меня: поток нескончаемых эмоций, историй и боли превратил мою душу в сплошную кровоточащую рану.

На фоне всей этой неразберихи я стала утрачивать связь с реальностью и просмотрела момент, когда мои личные отношения сделали крутой поворот. Случилось всё, как в поговорке: в чужом глазу соринку видишь, а в своём не замечаешь и бревна.

Отношения с Олегом развивались стремительно, по нарастающей спирали. Не знаю, когда появилась трещина в нашем единении. Мы продолжали встречаться, но как-то урывками, бегло, поверхностно. То, что могло стать прекрасными стихами, превратилось в обрывки недосказанных фраз: гладкая поверхность трансформировалась в сплошные углы.

Трудно восстановить цепь событий, но, кажется, мы утратили духовную близость за ураганом физического притяжения (позже меня сводила с ума мысль, а была ли она, духовная близость на самом деле?).

Мы встречались и совокуплялись (как ни грубо звучит это слово, но оно точно отражает наши отношения). Это происходило везде: в туалетах университета, на последнем ряду полупустого кинотеатра, в общежитии, у меня дома…

Постепенно это опустошало меня, не доставляя удовольствия. Но я не осознавала этого: туман влюблённости, проблемы других людей не давали остановиться и подумать. Тогда всё казалось мне нормой. Я не заглядывала в душу человека, с которым меня связала судьба.

Но однажды ночью, после особо тягостного, полного закодированных недомолвок сна, я проснулась и, глядя расширившимися глазами в темень за окном, почувствовала, как спадает пелена, как очищается разум, затянутый любовным дурманом. Я вдруг осознала глубину пропасти, в которую летела так долго.

Холодея от ужаса, я анализировала, копалась в своих чувствах и находила ответы на вопросы, смутно терзавшие меня последнее время. Раньше я отмахивалась от неизбежности, пытаясь убедить себя в том, чего на самом деле не было и в помине.

Теперь, разгребая накопившиеся вопросы, мне хотелось кричать от открывавшейся неприглядной правды. Словно на голову неожиданно вылили ледяной ушат воды. Холод больно ранил, но и отрезвлял одновременно. Я мыслила чётко и ясно, безжалостно выстраивая ряды безупречных логических цепочек.

После памятной вечеринки прошло больше года. Отношения с Олегом завершились физической близостью, а после этого постепенно потерялось то, что роднило нас: мы перестали быть друзьями. Больше не спорили, не беседовали, не шутили. Куда-то ушли общие интересы, тихие радости. В наших отношениях не нашлось места теплу, пониманию, нежности. Мы дарили друг другу только тела. Опустошающая и ничего не дающая похоть. Я не заметила, как нежная физическая близость превратилась в акт совокупления.

Неужели я так наивна и глупа? В тот момент казалось, что во всём виновата я одна. Сама позволила, чтобы моя любовь (как отчаянно я хваталась за это слово!) превратилась из океана в обмелевший, умирающий ручей.

Я не хотела сдаваться и собиралась бороться, потому что считала себя сильной, способной преодолеть все преграды. На рассвете я твёрдо решила всё изменить.

Весь следующий день с нетерпением ждала момента, когда увижусь с Олегом. Мы встретились после лекций. Он, как всегда, с жадностью потянулся ко мне, но я решительно уклонилась от его ласк.

– Я хочу поговорить, Олег.

Он опешил, от него шли волны раздражения, однако ему удалось совладать с собой.

– Ну что ж, надо – значит надо, – сказал он, пожав плечами.

Мы отправились в кафе и уединились для беседы за самым дальним столиком.

Я смотрела на Олега, ловила каждый жест. Собран, деловит, холоден. Напряжён, но в меру, без лишней нервозности.

.– Что тревожит тебя, Марина?

Я вздохнула и до хруста сжала переплетённые в замок пальцы.

– Тревожит – очень точное слово. Ночью я поняла, что постепенно мы теряем друг друга. Людей связывает не только физическая близость, а много больше. Не знаю, понимаешь ли ты, что я хочу сказать.

Олег не мигая смотрел на меня, пристально, как на неизвестную зверушку.

– Марина, мужчина и женщина созданы Богом, чтобы делить друг с другом радость и горе, а постель, можно сказать, высшее завершение отношений. Во всяком случае, я понимаю это так.

Я заволновалась:

– Да, делить горе и радость, а мы, на мой взгляд, делим только постель. Это угнетает меня, тревожит, выбивает из колеи.

Олег нетерпеливо махнул рукой, прерывая меня:

– Не надо лезть в глубокие дебри. Нам хорошо друг с другом, что ещё нужно?.

– А как же доверие, тепло, взаимопонимание? Мы так давно не разговаривали с тобой, не делились мыслями. Раньше я думала, что мы понимаем друг друга с полуслова, с полувзгляда, а теперь этого нет. Всё потерялось в физическом притяжении.

–. Ты хочешь романтики? Цветов, вздохов, стихов? – Олег улыбнулся, продолжая смотреть мне в глаза. И что-то такое было в его взгляде… холодное и насмешливое, будто он понимал меня, но упорно не хотел говорить серьёзно.

– Да нет же, нет! – вскрикнула я в отчаянии, пытаясь подобрать правильные слова. Что таилось за бесстрастной маской человека, которого я, как мне казалось, хорошо знала?

Хотелось заглянуть за тщательно оштукатуренный фасад, узнать, что за мысли притаились, спрятались в глубинах подсознания. Я никогда этого не делала с Олегом, а сейчас подумала: наверное, иногда можно изменять своим правилам, особенно когда любимый человек резко превращается в отстранённого незнакомца.

Я попыталась проникнуть в его мысли – и взвыла от боли: рука Олега сжала моё запястье.

– Не смей этого делать, – прошипел он в холодной ярости, – я слишком хорошо теперь знаю, кто ты, таинственная Марина Штейн. Хочешь правду? Хорошо, я скажу.Тебе нет нужды лезть мне в душу.

Я замерла испуганно, не могла сказать ни «да», ни «нет». Олег продолжал сжимать мою ладонь, я чувствовала, как начинают неметь пальцы, но не могла пошевелиться. Думала: сделаю движение – и боль усилится. Мужчина не собирался просто так отпускать меня.

– Хочешь взаимопонимания? Любви? Нежности? – процедил он сквозь зубы. – Почему же тогда сама никогда не открываешь своих мыслей? Я устал слушать от других о твоих феноменальных способностях.

Ты – лживая, расчётливая сучка, любящая копаться в чужих жизнях и чувствах. Пытаясь найти взаимопонимание, должна бы сама научиться доверять хотя бы тому человеку, с которым связана очень близко.

Ты всё время молчишь, витая где-то далеко, в потустороннем мире. Ты отдала только тело, глубоко запрятав душу. Думаешь, я не знаю о твоих, так называемых, странностях? Твоя горячо любимая мамочка, изливая душу, просила относиться бережно к её драгоценной, тонко чувствующей, ранимой дочери. Я обалдел, услышав о твоих предсказаниях, умениях и Бог ещё знает о чём. Словно мешком по голове огрели – так я растерялся. А позже, прочитав письма сумасшедшей старой девы, твоей несравненной бабушки Штейн, понял, откуда весь сыр-бор.

Это она внушила мысль, что ты исключительная и незаурядная. Да кто ты такая, чтобы судить о том, что правильно, а что ложно? Ты манипулируешь судьбами людей, не осознавая, что делаешь только хуже. В одном старуха права: нельзя вмешиваться в чувства людей, а самой оставаться в стороне.

Он говорил и говорил, выплёскивая эмоции, что сидели внутри под замком. А я смотрела и думала: чего стоят все способности вместе взятые, когда ты умеешь заглядывать далеко и ничего не видишь под носом?..

– Не думай, что всё это я говорю со злости, – судорожно вздохнув, продолжил бить словами Олег, – я твёрдо убеждён в том, что сейчас излагаю. Марина, я не хочу быть идеалом, который ты стремишься из меня вылепить. Я по-своему привязан к тебе и не хотел бы ничего менять. Я счастлив с тобой, а в сексе ты обставила всех женщин вместе взятых, которые у меня когда-то были. Ты действительно необыкновенная, уникальная, если хочешь, но не надо хотеть большего, чем есть.

Буду откровенен до конца. Поразмыслив, я пришёл к выводу: это и к лучшему, что всё так сложилось. Ты не требовала от меня чего-то сверхъестественного, принимала всё, как должное. Да, меня задела твоя скрытность, а потом подумалось, что такие отношения вполне устраивают тебя.

Ты живёшь в своём мире, я не посягаю на него, беру только то, что ты даёшь. В этом тоже есть своя стабильность и своя прелесть. Мне двадцать семь лет, Марина. Ты ни разу не интересовалась моим прошлым. А не мешало бы. Хоть когда-то, хоть один-единственный раз.

Я был женат на женщине, которую безумно любил. Её предательство больно ранило меня, но одновременно и освободило от оков рабства. После развода, раздавленный и уничтоженный, я поклялся никогда не быть дураком.

Когда ты появилась в моей жизни, я чуть не совершил ту же ошибку. Влюбился, как дурак, хотел жениться на тебе, мечтал о детях. Но теперь понимаю, что всё это сплошной бред. Ты подкупала тем, что, в отличие от других женщин, даже не пыталась заговаривать о будущем. Я как напыщенный осёл раздувался от гордости, представляя, как делаю тебе предложение. Но что-то удерживало меня, настораживало.

А позже, копаясь в грязном белье сплетен, писем, разговоров с твоей матерью, меня пронзила мысль: я буду вынужден жить в твоей тени, бороться с призраками, владеть только телом, ничего не получая взамен. Ты даже не сможешь подарить мне ребенка. Сколько раз мы были вместе? Тысячу? Две тысячи раз? Но ты ни разу не забеременела. А ведь ты не предохраняешься, я знаю. Видимо, это наследственное бесплодие, оставленное тебе родителями.

Я облегченно вздохнул, когда понял, в какое дерьмо чуть не вляпался. Твоим телом я обладал и так, без брачных уз, так зачем что-то менять, искать и не находить ответы на вопросы?

Олег замолчал, прикурил сигарету и нервно взъерошил пятернёй волосы.

Я была раздавлена, уничтожена, разбита на тысячу осколков, из которых уже ничего не сложишь. Пустота и бесконечная усталость сковали по рукам и ногам. Слишком поздно начата война и проиграна самая главная битва. Я не знала, как с этим жить. Но и не могла делать вид, что ничего не произошло.

– Наверное, ты во многом прав, – выдавила я чуть слышно. От боли, скрутившей меня в узел, трудно дышать, не то, что говорить, но я решила идти конца.

– Ты обыкновенный, а я – странная и непонятная. Я выслушала тебя, послушай меня и ты. Когда человек не такой как все, он это понимает. Да, я расчётлива и хладнокровна. Так было. Памятуя советы Анастасии, я отгораживалась, страшась боли, что обрушилась бы на меня, будь я менее умна. Я инстинктивно сторонилась людей. А потом появился ты. Научил любить и не отстраняться. Любовь дала мне крылья, и я захотела помочь другим людям – хотя бы попытаться. Если бы ты знал, сколько боли на меня обрушилось, то никогда бы не назвал меня лживой, расчётливой сучкой.

Да, я копалась в чужих бедах, но не потому, что любовалась собой и гордилась своими способностями, нет. Я хотела помочь.

Я виновата, что никогда не говорила с тобой об этом, но не потому, что скрывала. Мне казалось, мы единое целое, и не задумывалась, что ты видишь не так, как я.

Слишком поздно поняла, что физическая близость – ещё не всё. Копаясь в других, потеряла себя. И вот всё встало на свои места. Я любила тебя, хотя теперь и не уверена, любовь ли это.

Любовь существует, когда двое дышат одним воздухом, пьют из одного источника, черпают силы друг в друге, находят общие точки соприкосновения. Если любовь превращается в борьбу, то победитель остаётся в одиночестве оплакивать утраченное счастье. Слияние душ, мыслей, тел – на меньшее это чувство не согласно.

Любовь без ответа – ущербная любовь, но она дарит свет, позволяющий осознать глубины мироощущения. Так рождаются великие стихи, музыка, картины. Но не рождаются дети.

Может быть, потому у нас не зародилось маленькое существо, что не было между нами прочной связи. Конечно, ты скажешь: всё это чушь, бред, дети рождаются и без любви, даже от насилия. Зарождение жизни – физиология, естественный цикл. Наверное, это правильно, а может, и нет.

Как жаль, что вот так открыто мы поговорили только сейчас. В первый и последний раз. Не подходи ко мне больше, Олег. Пусть каждый из нас сохранит хоть капельку достоинства, хоть частичку самоуважения.

Я не плакала, хотя внутри горели непролитые слёзы. Хотелось пожать ладонь Олега, ощутить его тепло. Но знала: если дотронусь, то не сдержусь. Внешне я оставалась спокойной. Маска стягивала лицо, но я боялась её сорвать, чтобы не закричать, не потерять сознание.

В глазах Олега пробежала тень. Он смотрел, хмурил брови, не понимая, что это конец.

Мужчина сам взял мои руки в ладони, и это прикосновение жгло так, что мне с трудом удалось совладать с собой.

– Марина, послушай. Мы много чего наговорили здесь. Давай забудем всё и начнём сначала, с нуля. Каждый в жизни делает ошибки, но никогда не поздно их исправить. Ты очень дорога мне. Пусть это откровение поможет нам по-новому открыть друг друга. Я не знаю, что сказать, но чувствую: так будет правильно.

Я мягко, но решительно освободилась от его рук. Он не понимал, а у меня не существовало щелчка, по которому я могла забыть, закрыть глаза и не помнить.

– Нет, Олег. Ты не видишь стены. Думаешь, что любое препятствие можно подвинуть. Это не так. Мои странности подсознательно пугают тебя, и ты будешь бороться с призраками, которых нет, и ненавидеть меня.

Олег побледнел. Он не хотел сдаваться. Может, из чистого упрямства, а может, потому что не мог видеть того же, что и я.

– Неужели ты сейчас встанешь и уйдёшь? – голос звучал устало и холодно. – Год жизни для тебя – всё равно, что прочитанная страница, которую можно легко перевернуть и забыть?

Я с силой сжала пальцы так, что они хрустнули, закрыла лицо руками и покачала головой:

– Ты же знаешь, что это не так. Но по-другому я не могу. Будь я самой обыкновенной, нормальной женщиной, я бы уже сдалась. Поверь, если я сейчас уступлю, пройдёт совсем немного времени, и мы вернемся к тому самому месту, на котором я хочу поставить крест сегодня. Зачем лишние боль и мучения?

Олег иронично изогнул бровь и процедил:

– Хорошо, Марина Штейн. Будь по-твоему. Не собираюсь унижаться и умолять. Но я не отступаю – ты же знаешь. Интересно будет завоевать тебя снова.

Он встал, учтиво поклонился и поцеловал мне руку. Вежливо, безупречно, но я видела, что бушует у него внутри, чувствовала, как Олег взвинчен. Он уходил широким шагом, ветер трепал его волосы, пар вырывался изо рта, а я смотрела и смотрела ему вслед, а слёзы катились и катились по щекам. Мне не было нужды больше сдерживаться. Облегчение не приходило, но, выплакавшись, я поняла, что боль притупилась. Не каждый день расстаёшься навсегда.

Вконец разбитая, я притащилась домой и рухнула на кровать. «Я подумаю об этом завтра», – всплыла в мозгу знаменитая фраза Скарлетт О'Хара; и, твердя её как молитву, я провалилась в глубокий, чёрный, как омут, сон.

А завтра началось неожиданно. Я проснулась от тошноты, и стоя на коленях над унитазом, бесконечно повторяла: «я беременна».

Выйдя из туалета, наткнулась на встревоженный взгляд мамы.

– Да, мама. Это то, что ты думаешь, – сказала устало и прислонилась к дверному косяку. Затем, встряхнув оцепенение, ушла в ванную. Долго стояла под душем, ловила струи воды лицом, прислушиваясь к себе. Внутри разливалось спокойствие и уверенность, что всё случилось вовремя. Я не жалела и не хотела ничего менять.

Когда я, наконец, вышла, решительная и спокойная мама, взяв меня за руку, завела на кухню, поставила передо мной чашку чая и, вздохнув, спросила:.

– Что ты думаешь делать? Я надеюсь, Олег женится на тебе?

Я сделала осторожный глоток, обожгла язык и, стараясь скрыть дрожь в голосе, как можно безразличнее произнесла:

– Нет, не женится. Во-первых, он не хочет. Во-вторых, я не хочу. В-третьих, вчера мы расстались.

Мама потёрла переносицу, переваривая услышанное.

– Марина, я всегда уважала тебя и принимала такой, какая ты есть, – сказала мама, сжимая и разжимая пальцы. Строгое лицо, губы – тонкая ниточка с суровой складкой. Я напряглась, готовясь возражать. Но мама продолжила: – Для нас с папой ты самое дорогое сокровище на земле, подарок судьбы. Мы ждали тебя очень долго. Поэтому, что бы ты ни решила, я имею право сказать: не делай аборт.

Я вздрогнула и уронила чашку с чаем. Смотрела, как растекается коричневая лужица, и улыбалась.

– Мама, ты так решительно пошла в атаку, что я подумала, что ты попросишь сделать наоборот.

– Ну что ты, Марина, – мама смотрела грустно-грустно, – дети – это прекрасно. Плохо, что у ребёнка не будет отца, но хорошо, что малыш есть, а мы с папой станем бабушкой и дедушкой. Университет ты почти закончила, возраст – подходящий, так что пусть всё идёт своим чередом.

Я с облегчением вздохнула и, обняв маму, не сдержала слёзы.

– Спасибо, родная, знала, что ты меня поймёшь.

– Что здесь происходит? – загремел папин бас. – Что за слёзы с утра пораньше?

– Милый, это слёзы радости: скоро ты станешь дедушкой, - проговорила мама, блестя глазами и сияя улыбкой.

Если отец и удивился, то виду не показал.

– Всего-то? Надо смеяться и пить шампанское, а вы тут сырость разводите. Счастливый папаша уже в курсе?

Я похолодела, и, заставив себя посмотреть папе в глаза, твёрдо отчеканила:

– У моего ребёнка отца не будет.

Наступила тягостная пауза. Слышно было, как из крана капает вода, как стонет ветер за окном, гоняя беспомощные снежинки, что с глухим стуком врезались в стекло.

– Ну что ж…- медленно произнёс отец. – Ты взрослая, и сама можешь решать такие вопросы.

Я кинулась отцу на шею, крепко целуя его и шепча на ухо:

– Папа, я говорила, что обожаю тебя?

– Много раз, стрекоза, особенно, когда я поддерживаю твои сумасбродные идеи. Всё будет хорошо, дочка.

Я обвела родителей спокойным взглядом и сказала:

– Только одна просьба: никому ни слова. Пусть это будет нашей тайной.

Отец, прищурившись, озадаченно крякнул:

– Сдаётся мне, дочь, что ты намеренно не хочешь ставить отца ребёнка в известность. Может, он был бы счастлив?

– Может быть. Но вчера я с ним рассталась. И теперь не хочу ничего менять.

– Даже ради будущего ребёнка?

– Тем более, ради него. Ребёнок – это моё будущее, а его отец – это уже прошлое. Больше на эту тему я говорить не хочу.

Отец взволнованно ерошил шевелюру и мерил огромными шагами кухню.

– Ну ладно, пусть будет, как ты задумала. Мы, наверное, не имеем права вмешиваться в столь нежные материи. Честно говоря, я немного даже этому рад: не прервётся род Штейнов. Анастасия гордилась бы тобой.

– Она и так мною гордится.

Я выиграла раунд без кровопролития и почти без борьбы. Чувствовала себя возрождённой и совершенно счастливой. Всё потерять и обрести в одночасье. Триумф, радость переполняли меня до краёв.

В тот момент я почти забыла об Олеге и его словах, что он не оставит меня в покое. Ничто не могло омрачить моё счастье.

Когда человек торжествует, ему некогда смотреть по сторонам, он не ждёт, что за следующим поворотом таится опасность, которая может в одно мгновение разрушить хрупкие ступени, ведущие к пьедесталу. И больно потом лететь вниз, понимая: больше не будет надёжных рук, что подхватят тебя в последний момент.

Теперь, когда всё в прошлом, я знаю, как трудно бороться с неизвестным. Но если бы мне дали шанс, то я попыталась бы изо всех сил предотвратить то, что ожидало меня впереди. Я дралась бы до последнего дыхания, петляла бы, как заяц, стараясь тщательно запутать следы от хитрого и безжалостного охотника.

Впрочем, надо быть предельно честной: я сделала всё, что могла, но истина непреложна, как твёрдый и бездушный камень: от судьбы не убежишь.