Часть 2. Глава 4

На работе шеф встретил меня угрюмо-изучающим взглядом. Спрашивать ничего не стал, но я поняла, что разговора не избежать. Юрий Владимирович в своём репертуаре: вначале работа, а личная жизнь – потом. До перерыва дышалось спокойно, но как только часы плавно перешли на одну минуту первого, шеф пригласил пообедать в кафе напротив.

– Поговорим? – кратко осведомился он, как только мы расположились за дальним столиком. Я стойко выдержала его тяжёлый взгляд.

– Готова говорить с вами о чём угодно. После вчерашнего вечера вы в праве потребовать некоторых объяснений, а я готова их дать.

– Слишком витиевато говоришь, – поморщился шеф, – времена девятнадцатого века в прошлом.

Он помолчал, всматриваясь в окно.

– Я почти не спал сегодня, –Юрий Владимирович продолжал протирать дыру в оконном стекле. – Ольга тоже. Старательно изображала, что предаётся сну, но я слишком хорошо знаю её, чтобы обмануться. Твоё вчерашнее представление мы не обсуждали, поэтому пришлось многое передумать самостоятельно. Кто ты, Марина Штейн?

Шеф перевёл на меня взгляд – плотный и непроницаемый, как сейф, холодный, как металл на морозе. Захотелось поёжиться, но я выдержала и глаза отводить не стала.

– Слишком часто я слышу этот вопрос. И у меня нет другого ответа: я – это просто я. Не упала с неба, не пришла, чтобы вас дурачить или тревожить. Я не знаю, откуда это берётся в человеке. Не знаю, откуда появилось во мне. Люди, когда сталкиваются со мной настоящей, пугаются моих талантов. Я предпочитаю называть их даром. И был только один человек, который воспринимал меня серьёзно, как есть. Не искал скрытых пороков или неправильности.

– Анастасия, – утвердительно произнёс шеф.

Я кивнула.

– Без неё меня бы не было. Не ведаю, какой бы я выросла, если бы не она. Анастасия просила не открываться миру. Но я не могла жить в изоляции: сталкиваясь с болью, нельзя оставаться в стороне. Кто нуждался в помощи, тот получал её. Ни одному человеку я не навредила, поверьте.

Нам принесли заказ, но ни шеф, ни я к еде не притронулись.

– Я встретил Ольгу совсем юной, – неожиданно проговорил Юрий Владимирович. – Мы столкнулись в музее изобразительного искусства. Она шла и улыбалась. Ямочки на щеках и подбородке, свет в глазах солнечный. Только глянул на неё и понял, что пропал. У неё – строгие родители. До сих пор не смирились и не приняли меня. Она – единственная дочь, высокопоставленный папа, интеллигенция до седьмого колена или глубже. И я… никто. Мы поженились тайно, жили в нищете и были счастливы. Потом родился Вовка, и старики смягчились. Но свою империю я создал сам, без их денег и связей. Потом родились близняшки, и всё шло хорошо, пока мы с Ольгой не попали в автокатастрофу. Никто не винит меня в случившемся больше, чем я сам. Три года сквозь круги ада и нулевой результат. И надежда – всё ещё надежда, что случится чудо. Но уже не такая яркая, как поначалу. И вдруг появляешься ты. Не медицинское светило, не новейшая технология, но человек, который может заставить верить нестерпимо, до боли. И как потом из этого выкарабкиваться снова?..

Юрий Владимирович слепо пошарил по столу, словно искал сигареты. Я почувствовала: ищет. Неосознанно, инстинктивно. Насколько я знала, он не курил и не приветствовал курящих. Даже гонял.

– Мне нечего сказать вам кроме того, что уже говорила, – попыталась мягко вернуть его из мыслей в уютное кафе. – Я не сделаю больно. Если бы нуждалась в славе и дешёвом успехе, в трюках, то находилась бы не в маленьком городишке, а покоряла телевидение и смущала бы массы. Это нетрудно для меня.

Шеф очнулся, поковырял вилкой в остывшем картофеле.

– Например? – он зло сузил глаза.

– Например, могу сейчас прочесть ваши мысли или рассказать, что вы ели на завтрак. Или объявить Ольге, что я – ваша любовница. И привести такие доказательства, о которых знает только она.

Колючий взгляд прошивает насквозь. Тяжелее бывают только крышки гроба. В лице шефа – сплошные углы: заострившиеся скулы, плотно сжатый рот.

– Например? – выдыхает он с угрозой.

Я прикрываю глаза и беззастенчиво шарю по его телу обострённым восприятием. Кажется, всё это не здесь и не сейчас происходит, но почему-то кажется, что может разрядить обстановку.

- Ну, родинка на лопатке. Или… татуировка на ягодице. – Я, не сдержавшись, хихикаю и открываю глаза. У шефа – дурацкое выражение лица. – Череп со скрещенными костями, – добавляю коварно. Не повод веселиться, но меня несёт, как санки с горки.

– Ты не могла этого видеть, – в его голосе нет ничего хорошего. Я поспешно убираю руки со стола, чтобы случайно не оказаться в капкане: мужчина явно не очень хорошо себя контролирует сейчас.

– Ну, вы всегда можете сказать, что я подглядела. Но я могу рассказать историю появления этого безобразия.

Юрий Владимирович откидывается на спинку стула и неожиданно расслабляется.

– Валяй, – разрешает он, уверенный, что я сейчас блефую и навру с три короба.

– Эту наколка – маленькая шутка ваших друзей. Вы обмывали дембель, они накачали вас спиртным до бесчувственности и наваяли сей шедевр в отместку за то, что вы беспрестанно издевались над ними, называя дикарями племени тумбо-юмбо, которые никак не могут обойтись без того, чтобы не нанести на своё тело всю пошлость мира.

По мере того, как я говорила, шеф терял знамёна своей самоуверенности.

– Это даже не здесь случилось, – пробормотал он потрясённо и тряхнул головой. – Откуда ты знаешь эту историю?

– Вы сами её рассказали. Мысленно. Мне осталось только пересказать. – Я посмотрела на шефа с грустью: – Не бойтесь, никогда никому ничего не расскажу. Это… маленький урок и небольшая тайна. Я не копаюсь преднамеренно в мыслях, будущем или прошлом. Я закрываюсь от потока информации, чтобы спокойно жить. Я ловлю нужное только тогда, когда работаю и хочу в чём-то разобраться. Или пытаюсь помочь человеку понять себя и свои поступки. Я могла бы стать знаменитейшей сплетницей, но всё это не для меня. Надеюсь, вы мне верите, – вздохнула я, поймав холодок подозрительности в глазах шефа. – Я старательно пытаюсь сейчас оглохнуть, чтобы не слышать ваши ругательства. Вы же интеллигентный человек, шеф. А я вовсе не стерва.

Юрий Владимирович резко, как в припадке, снова тряхнул головой и неожиданно рассмеялся. Заразительно и громко.

– Давно следовало свести эту чёртову наколку, – произнёс он, успокоившись. – Я не знаю, что делать, Марина. Всю ночь прикидывал и так, и эдак. А утром сын сказал, что более тупого человека он не встречал. Мой сын. Сказал мне. Это… больно. Ольга посмотрела на меня с укором.

– Вам надо просто довериться. Плыть по течению. Вдруг эта река вынесет, куда надо? Я не обещала и не обещаю чудес. Всего-то – провести обследование. Сидеть рядом и смотреть. Ни боли, ни страха.

Юрий Владимирович решительно хлопнул ладонями по столу.

– Ладно. Пусть будет так. Иначе не видать покоя моей семье. Есть же, существует то самое «вдруг»?.. Приходи завтра. Надеюсь, выходных хватит, чтобы понять, увидишь ты что-то или нет.

– Я тоже на это надеюсь, – ответила мягко и, смутившись своей дерзости, абсурдности всего разговора, сосредоточенно начала ковыряться в тарелке, не ощущая, что ем.

Я понимала сомнения мужчины, его колебания, неуверенность и неверие. Что я могла сказать ему, когда сама всё ещё не пришла в себя от внезапно вернувшегося дара. Я знала, что не готова, что умирала от страха, но чувствовала: отступить, пойти на попятный не могу. Шанс, выпавший семье Иноковых, был и моим шансом. Мне предстояло стать прежней до конца, до последней точки. Вряд ли я тогда хотела этого всей душой, но подчинилась неизбежному: просто шла на зов, на который не могла не откликнуться.

До конца дня мы с шефом больше не разговаривали на «нерабочую» тему, но постоянно думали об одном и том же. Я чувствовала напряжение, и облегчённо вздохнула, как только за моей спиной захлопнулась дверь офиса.

В лицо ударил ледяной ветер. Зима прибирала к рукам городишко и наконец-то проявляла характер. Бродить по остывшим улицам не хотелось, и я поспешила домой.

Пока добралась до дома, окоченела от холода. Отогреваясь на кухне горячим чаем, думала о предстоящем визите к Иноковым. В воздухе отражалась моя тревога, а я никак не могла успокоиться. Долго думала, размышляла, пока не забылась зыбким сном. Спала плохо: часто просыпалась от дурацкого ощущения, что в доме я не одна. Вскакивала, включала свет, бродила по комнатам и проклинала расшалившиеся нервы.

Под утро свалилась от усталости и почувствовала облегчение, когда мне приснился всё тот же сон: пришла Анастасия, сжала руку и пообещала, что всё будет хорошо. После этого стало легко и радостно. Наверное, я улыбалась…

Проснулась поздно. За окном выл ветер, мела метель, а свинцово-чёрное небо мрачно нависало и давило, отчего казалось, что наступил вечер. Я чувствовала себя бодро и спокойно. Приснившийся сон я приняла как знамение, которое сулило удачу.

В полдень я вышла из дома. Мелкая колючая крупа больно била по щекам, но я почти ничего не замечала вокруг: полностью ушла в себя и двигалась, как во сне.

Дом Иноковых встретил теплом и собачьим радостным визгом. Борман почему-то был от меня в полнейшем восторге. Согреваясь за чашкой чая, я ловила испытывающие взгляды почти всей семьи (девчонок, как объяснил Володя, на выходные забрали бабушка с дедушкой).

– Не надо так напрягаться, – попросила я, – ничего необычного не будет. Только то, что уже все видели. Можете заниматься своими делами и не обращать внимания на меня. Как-то неуютно, что все так напряжены.

Ольга смущённо улыбнулась:

– Я чувствую себя героиней мыльной оперы. Неопределённость и нереальность.

Володя прыснул, Юрий Владимирович передёрнул плечами, но нервное напряжение немного спало.

– Не надо тревожиться, – я присела на корточки перед Ольгой и взяла её руки в свои. – Всё будет хорошо.

Холодок возбуждения бродил по затылку и щекотал кожу. Горячие пальцы зудели. Я успокаивающе провела по руке женщины. Вначале участилось дыхание, кровь запульсировала в пальцах. Волны погружения захватили меня так мощно, что перехватило дух. Я забыла, как это – дышать. Затем успокоилась и задышала ровно и глубоко.

Я действовала по чётко разработанному плану – шла от головного мозга по всем нервным окончаниям. Краем сознания уловила удивление и не сразу поняла, что оно – моё. Я удивлялась своему спокойствию, той мощи дара, который, как я считала, ушёл навсегда. Сила обрела крылья и стала намного ярче и глубже. Наверное, она спала, чтобы, проснувшись, заиграть всеми гранями.

Я тщательно проверяла, исследовала, фиксировала, сопоставляла, двигаясь плавно дальше. Блуждала, но не путалась, анализировала и видела всё чётко, как на фотоснимке высокого качества.

Слышала, как вышагивает по комнате Юрий Владимирович. Ощущала возню возле окна – там притаился Володя. Выдохнув, открыла глаза и поднялась с колен.

– Мне надо отдохнуть, – голос сел от напряжения, но внутри – только спокойствие, как единая целостность.

Три пары глаз тревожно вглядываются в меня. У Ольги дрожат губы. Юрий Владимирович хмурится. Володя дорывает листья герани, и цветок теперь напоминает осеннее облетевшее дерево с голым стволом.

– Отдохнём. Я знаю: вы ждёте долго, но быстрее не получится. Я должна посмотреть всё, чтобы найти причину.

– Может, её вообще нет, этой причины, – бурчит недовольно шеф.

– Может, и нет, – не обиделась я. – Если нет механического повреждения, значит причина парализации – психическая. Но сейчас глупо спорить и говорить об этом, пока я не проверю всё.

Я пересела в кресло и расслабилась. Сквозь полудрёму слышала, как Юрий Владимирович шёпотом яростно спорил с Володей о целесообразности дальнейшей «комедии». Володя настаивал, шеф возражал, Ольга хлопотала по дому. Я не чувствовала себя лишней. Не хотелось встать и уйти. Я должна довести дело до конца.

Вскоре мой нос уловил аппетитные запахи, а желудок протяжно застонал. Я открыла глаза и смущённо улыбнулась.

– Давай к столу, – позвала Ольга, – а то ещё помрёшь от голода.

За столом старательно говорили ни о чём, но мысли у всех крутились в другом месте.

– Я могла бы продолжить, – произнесла тихо после обеда, вглядываясь в лица людей, которые хотели, чтобы всё изменилось в их жизни, но не находили сил верить в лучшее.

– Я не против, – твёрдо и упрямо произнесла Ольга и метнула предостерегающий взгляд на шефа. – Юрочка, милый, неужели я потом всю жизнь буду мучаться знанием, что могла стать здоровой, но не сделала шаг?

Юрий Владимирович пробормотал что-то нечленораздельное и, махнув рукой, вышел из комнаты.

На город спускались сумерки, ранние, зимние, серые… Мне предстояло ещё так много сделать.

Я исследовала нервную систему, узел за узлом, ниточку за ниточкой. Напряжение было так велико, что я иногда забывала дышать, судорожно потом хватая воздух ртом. Чувствовала, как наваливается усталость, казалось, ещё немного – и не выдержу, сдамся, но в последний момент увидела повреждённый нерв.

Издав нечленораздельный вопль торжества, я откинулась на спинку стула и закрыла в изнеможении глаза. Пот щекотал и холодил спину. Рукой я отёрла испарину со лба и счастливо улыбалась. Я смогла. У меня получилось!

– Всё, – выдохнула я и открыла глаза. Меня качало, встревоженные лица Иноковых двоились и расплывались. – Нашла. Я нашла причину.

Кто-то из них сунул в руки чашку чая. Как хорошо. Тёрпкий аромат, вязкий вкус. Пересохшему горлу так нужен сейчас горячий напиток. Я осторожно ставлю чашку на стол и неловко выдираю шпильки из волос: узел сейчас слишком тяжёл для головы. Чувствую, как становится легко, когда волосы падают на плечи, закрывают лицо. Пошатываясь, иду в ванную и умываюсь холодной водой. Выхожу и ловлю восхищённый взгляд Володи.

– Кто бы подумал, какой ты становишься, лишаясь строгой причёски, – бормочет он. Я мягко улыбаюсь и, заплетая косу, вхожу назад в комнату.

Они смотрят на меня, словно впервые увидели.

– Теперь ты похожа на молоденькую девушку, а не на чопорную бабушку Штейн, – изрекает шеф.

Почему-то тепло и уютно с ними, спокойно и мирно, словно я часть этой дружной семьи. Невольная грусть сжимает сердце: снова чувствую себя слишком одинокой, как лепесток, оторванный ветром.

Они смотрят и ждут, но никто не решается начать важный разговор. Я должна первой рассказать обо всём. Присаживаюсь, беру чашку с чаем в руки и собираюсь с мыслями.

За столом висит тишина. Прерывистое дыхание. Стук настенных часов. Три пары глаз глядят напряжённо и выжидающе.

– Я знаю, почему ты не ходишь, Ольга, – произношу вслух. – И думаю, всё поправимо.

– Ещё одна операция? – тихо прошелестела женщина, глядя в пространство. Прокушенная губа, слёзы в глазах. Ей не так легко во всё поверить.

– Думаю, да.

– Но они обследовали меня сто раз и ничего не нашли.

Я пожала плечами.

– Повреждённый нерв в позвоночном столбе. Наука идёт вперёд, появляются точные диагностики, современные приборы. Может, не здесь, за границей. Трудно сказать.

– Увидят или нет, найдут или опять ошибутся, – это Володя подаёт голос.

Юрий Владимирович отрицательно качает головой. Взгляд Ольги, порхая, словно птица, тревожно мечется между мной, мужем и сыном. И по кругу.

Володя пристально смотрит на меня. Мудрый такой, серьёзный взгляд, совсем не мальчишеский.

– А мне кажется, ты сама можешь всё сделать. Без всяких приборов, операций и прочей дряни, – говорит он спокойно. И такой металл в его голосе, что хочется спрятаться, убежать подальше.

– Не думаю, что это хорошая идея.

Я цепляюсь пальцами за край стола.

– А я думаю, что, наоборот, это прекрасная идея.

Куда бы деться от этой твёрдости?

– Ты не понимаешь, о чём просишь, – шепчу я и закрываю глаза, чувствуя дрожь в теле.

Взрослые тревожно следят за нашей перепалкой, до них ещё не доходит смысл сказанного.

– Я понимаю. А ты можешь.

Он словно гипнотизирует меня, тянет туда, куда я не готова идти.

– Я не могу.

Кажется, я промёрзла до костей. Слова ледяным шариком обжигают губы, а призрак бабули Веры маячит перед глазами.

– Можешь, но боишься. Но бояться нечего. Либо получится, либо нет. По крайней мере, ты могла бы попытаться.

У мальчишки столько веры, что я чувствую, как она переходит в меня, вливается потоком свежей крови. Надежда вспыхивает в его глазах.

– Почему мне ничего не даётся легко? – спрашиваю я скорее саму себя. – Ты хоть понимаешь, сколько опасностей таит вмешательство в другой организм?

– Я думаю, их гораздо меньше, чем у хирурга, который снова будет резать мою мать, – возражает Володя.

И тут я поняла, что сдаюсь.

Наверное, они все почувствовали моё колебание, трещину, что росла, выпуская на волю желание помочь.

– А я согласна, – подала голос Ольга. Её глаза светились так лучисто и нежно, что вдруг захотелось плакать.

– Вы не понимаете, на что толкаете меня, – сказала взволнованно и тихо. Я ещё надеялась, что взрослые будут разумнее пятнадцатилетнего мальчишки. – Я никогда не делала этого!

Я почти не кривила душой. Бабуля Вера не в счёт. То, что случилось один раз много лет назад, не считается. Но я понимала всю детскость подобных мыслей.

– Всегда что-то случается в первый раз, не так ли? – Ольга мягко сжала мою руку. – Почему-то кажется, что всё будет хорошо, как ты и обещала. Ночью мне приснился жеребёнок, резвящийся на зелёном лугу. Для меня это хороший знак. Я тоже буду резвиться, как и он, когда встану на ноги.

Я ничего не обещала. Всего лишь успокаивала, но спорить не хотелось. Ольга произнесла «когда», а не «если», и это значило, что она верит.

– Уже поздно, – вклинился Юрий Владимирович. – По-моему, нам всем надо отдохнуть. Оставайся ночевать, Марина, а завтра будет новый день. И, может, всё покажется не таким страшным.

Я оторопела. Он меня уговаривал?! Мой шеф, который без конца спорил и доказывал, что ни во что не верит?

Пока я хлопала глазами, Ольга с Володей постелили кровать. Кажется, мы что-то ели, о чём-то говорили, а потом я упала на холодную чистую простынь, укуталась одеялом и провалилась в сон. Не хватало сил ни думать, ни терзаться.

Воскресенье началось рано. Это был день испытания, и я его провалила. Я видела поврежденный нерв, но не получалось соединить разорванные края. Я пробовала и так, и эдак – и ничего не произошло. Я смотрела виноватыми глазами и качала головой. Но почему-то больше никто не отчаивался. Двое взрослых и мальчишка объединились в монолит.

– Нужно время, – уверенно заявил Володя. – Ты привыкнешь – и решение найдётся.

У Ольги в глазах – хрустальный свет. Дрожь непролитых слёз пополам с улыбкой. Я не могла им сказать, что сдаюсь, хотя внутри всё сжималось от напряжения и слабости, словно брела по неровной дороге, боялась оступиться и упасть. Но рядом находились те, кто подхватили бы меня, споткнись я вдруг.

Та неделя запомнилась, как бег, в котором побеждал выносливый. Днём – работа, а по вечерам – дом Иноковых. Там меня ждали. Не знаю, откуда бралось терпение, но в какой-то момент я поняла, что успокоилась. И тогда появилась уверенность.

Это случилось в четверг. Ольга легла на диван, а я, встав рядом, привычно закрыла глаза, сосредотачиваясь. Меня покачивало на волнах непонятного магнетизма. Словно свет снизошёл сверху и заискрился в каждой клеточке тела.

Я слышала, как повизгивал Борман, как спорили Вика и Анжелика, перешёптывались Володя и Юрий Владимирович. Но всё это меня не касалось: я, открыв глаза, смотрела в пространство, а губы шептали слова то ли молитвы, то ли песни. И звучала в этих тихих звуках такая вера и сила, что хотелось оторваться от земли и парить в воздухе.

Я легко, не касаясь, провела руками вдоль позвоночника Ольги. В голове зашумело, а потом улеглось. Быстро и уверенно я нашла повреждённый нерв. Видела его ярко, без всяких усилий, как на глянцевой картинке. Я протянула руку и положила ладонь на Ольгину спину, начала поглаживать то место, где находилось повреждение.

Я проделывала это не в первый раз, но именно тогда поняла: всё по-другому. Я смотрела на себя как бы со стороны. Стояла отрешённо, словно под гипнозом, и действовала, подчиняясь какой-то силе, что исходила свыше, хотя я полностью отдавала отчёт за каждое своё движение.

Я смежила веки и всё равно видела, хоть и в несколько другом цвете. Рука, лежащая на спине женщины, светилась тёмно-жёлтым. Пальцы пришли в движение и начали волнообразно сжиматься в щепоть вокруг разорванной голубовато-зелёной ниточки (таким мне виделся повреждённый нерв).

Я двигала ладонью, пытаясь соединить тонкую ниточку воедино. И разорванные края приближались друг к другу до тех пор, пока не начали сливаться, образуя единое целое. Я продолжала движения, чувствуя, что меня качает во все стороны. Я не успокоилась до тех пор, пока не поняла, что по воссоединённому нерву вновь проходит импульс. Лишь после этого обессилевшая рука плетью повисла вдоль тела.

Открыв глаза, я вышла из транса. Усталость упала пудовым мешком на плечи. Волнами накатывала тошнота. Пошатываясь, я направилась в ванную и подставила голову под ледяную струю воды, чувствуя, как отрезвляет холод.

Посмотрела на себя в зеркало и испугалась: бледная до нездоровой желтизны, тёмные круги под глазами. Я похлопала себя по щекам, чтобы прилила кровь. Всё позади.

Неожиданно накатил ужас. Я вдруг вспомнила, что там, у кровати бабули, чувствовала себя так же гадко. Выздоровев, она потеряла душу.

Я вылетела из ванной, забыв вытереться. Вода капала с волос на одежду, но мне было всё равно. Я вбежала в комнату и не заметила ничего подозрительного. Ольга сидела на диване, а Юрий Владимирович – рядом, сжимал её руку. Володя привычно ёрзал на подоконнике.

Мысленно охватила вибрации вокруг и облегчённо вздохнула: ничего не изменилось. Ольга осталась прежней!

– Всё кончилось, – тихо проговорила я. – Теперь ты сможешь ходить.

Ольга растерянно покачала головой:

– Но я ничего не чувствую, – прошептала она.

– Неправда, – заметила я спокойно и, подойдя к журнальному столику, взяла затесавшуюся среди газет шариковую ручку. Затем подошла к женщине и сильно ткнула остриём несколько раз в разные участки ног.

– Ой! Кажется, я что-то чувствую, – Ольга пошла пятнами от волнения, а слёзы покатились по щекам. Наконец-то. Теперь можно плакать, потому что это слёзы счастья.

– Мышцы атрофированы, на ноги встанешь не сразу, но теперь тебе помогут терпение, настойчивость, массаж, упражнения и прочие процедуры. Это уже к специалистам. После курса реабилитации сможешь ходить.

И тут мир взорвался. Визжали все. Пять пар рук вцепились в меня, образуя дивный цветок, в котором я – сердцевина. Рядом скакал ошалевший пёс. Я втянула Бормана в круг и, сжав в объятьях, выплясывала танец радости.

– Мне пора домой, – сказала, когда немного улеглась эйфория.

– Куда ты пойдёшь в таком состоянии? – спросил Юрий Владимирович, вышагивая по комнате.

– Домой. Я хочу домой.

Я зашла в ванную, взяла полотенце и ожесточённо принялась вытирать мокрые волосы. Рядом крутился Володя.

– Я знал, что всё получится, – бормотал он, тряся головой и глотая слова. Я осторожно потеснила мальчишку и взяла пальто. Володя пытался помочь, но у него не получалось. Рассмеявшись, я оделась сама.

– Завтра можешь отдыхать! На работе не появляйся! – настиг меня на пороге голос шефа. Я видела, что он тоже не может найти подходящих слов.

– Спасибо, Марина, – выдохнул он севшим от волнения голосом и крепко сжал мои плечи.

Я смотрела в его потемневшие глаза и внутри рождалась нежность к этому мужчине, сухарю и педанту, который умел любить всем сердцем, но не напоказ.

– Может, вам покажется странным, но для меня произошедшее тоже важно. Очень.

Я ступила на порог, а затем, придержав дверь, обернулась.

– Надеюсь, вы не забудете пригласить меня на крестины. Хочу быть крёстной вашему малышу.

Шеф уставился на меня непонимающе.

– Наверное, об этом ещё никто не знает, – широко улыбнулась я. – Где-то в начале сентября у вас родится малыш, Юрий Владимирович.

– Я что-то ничего не пойму, – потрясённо пробормотал шеф.

– Скоро поймёте.

Я погладила его по предплечью и вышла. Иноковы сегодня не скоро заснут. А я дышала, куталась в шарф, оскользалась на вытоптанных дорожках. Хотелось петь, плясать, раскидывать руки и вопить в небо всякие глупости. Но я шла и молчала, только улыбка не сходила с лица.

Дома меня встретил кот.

– Разбойник, я скучала по тебе очень-очень, – счастливо смеялась и тискала рыжего толстого наглеца.

Кот урчал и ласкался, но в который раз отказался от еды. Я почти не бывала дома, приходила только ночевать, а рыжик Антон – довольное жизнью животное, которому и хозяйка не нужна.

За окнами трещал мороз, а на подоконниках цвели растения. Я почувствовала себя виноватой: приходила, падала, забывая о домашних делах. Но земля в горшках неожиданно оказалась влажной. Я нахмурилась, соображая, как такое может быть, но, любуясь цветами, забыла о беспокойстве.

Перед сном я приняла ванную, долго лежала в горячей воде. Усталость навевала дрёму. Распаренная и размякшая, нехотя вылезла из остывающей воды, кое-как вытерлась и, еле переставляя ноги, добралась до комнаты и упала на диван. Завтра не нужно на работу – восхитительное чувство, когда можно спать, сколько захочешь.

Утром за чашкой кофе я вспомнила, что бросила ванную неубранной. На пороге замерла: комната сияла чистотой, пол вытерт, полотенце развешено на батарее.

Сердце гулко застучало в груди. Я помнила, что даже воду из ванной не выпустила. Озноб прошёлся по всему телу. Дрожащими руками я оперлась о дверной косяк.

Может, эпизод уборки выпал из памяти? Я уставшая и сонная была. Ведь бывали странности и раньше? А я всегда стараюсь поддерживать чистоту.

Я уговаривала себя, накручивала нити, пытаясь создать спасительный и безопасный кокон. И почти поверила всему, что нагородила с испугу. Поверила, но в глубине подсознания засел страх, что, подобно мерзкому пауку, начал плести паутину.

Весь день, обложившись книгами и словарями, я читала, заучивала французские слова. Моя исключительная память жадно проглатывала всё, чем я её кормила. Я засиделась до глубокой ночи, делая небольшие перерывы на отдых и еду.

А ночью опять снились руки мужчины. Подушечки пальцев гладили губы, веки, ласкали щёки, шею, грудь. Лёгкие касания и поглаживания охватили тело. Я проснулась от собственных всхлипов и стонов. Сжавшись, долго лежала посреди дивана и плакала. Постепенно пришла в себя. Сердце успокоилось, тело остыло.

Впереди маячили выходные, и я решила заняться физической работой, чтобы не искушать себя воспоминаниями. Происходящее со мной казалось странным. Может, период бездействия наложил отпечаток, и поэтому я искажённо воспринимаю реальность. В то же время, я ничего не утратила. Скорее наоборот, приобрела способность к тонкому анализу.

Дар копил силы и рос: я видела его мощь. Но то, что происходило и не находило понимания, ставило в тупик. Я никогда не жаловалась на память – помнила всякие мелочи, даже училась от них избавляться, когда рассовывала информацию по полкам внутреннего сейфа, как когда-то учила Анастасия.

Да, изредка я бывала рассеянной, но никогда не вычёркивала из памяти целые страницы или эпизоды собственной жизни. Что творилось – не понять.

Я вылизала дом до блеска и, размышляя, любовалась на дело рук своих. А потом застыла: на полу, нарушая идеальный порядок, лежала книга. Я могла поклясться: буквально несколько минут назад её здесь не было.

Нерешительно, не веря глазам, я протянула руку и коснулась старой обложки. И оттого, что книга оказалась настоящей, не испытала страха. Пальцы прошлись по шершавой поверхности обложки – и мозг переполнился эмоциями. Анастасия и Яков Палецкий. Эти два имени вспыли со всплеском таких сильных чувств, что всё остальное, вихрем пронесшееся в голове, показалось не важным.

Дрожащими руками я открыла первую страницу и поплыла. Стихи. Спотыкаясь, я ловила слова и образы и не сразу поняла, что читаю на французском. Шарль Бодлер – я знала это имя, но с поэзией его столкнулась впервые.

Я пробежалась глазами и поняла: читаю и понимаю. Пусть не всё, но это уже случилось – чудо узнавания. Я читала нараспев, коверкая слова, смеялась и вытирала слёзы, рылась в словаре и замирала.

Погрузилась, упивалась, прижимая ладонь к груди. Сердце – птичка, радостная и беспечная, выпорхнувшая из клетки на волю, чтобы найти зёрна свободы.

Мне даже в голову не пришло подумать, откуда взялся сборник стихов посреди комнаты. Мне было не до этого. Летела и спешила, взмахивала руками-крыльями и наслаждалась крохотным мгновением счастья, что сверкнуло так своевременно и ярко.