Часть 2. Глава 6

Поутру меня разбудил запах кофе. Почудилось спросонья, что я в родительском доме, лежу в своей кровати, и сейчас, сияя улыбкой, зайдёт мама, пахнущая оладьями и корицей.

Открываю глаза и понимаю, что ошиблась. У меня теперь свой дом с «приданным». Надеваю халат и шлёпаю босыми ногами в кухню.

– Домовитый домовой, – бормочу я. – Наконец-то тебе не надо прятаться и воровать котлеты.

Тихий смех в ответ странно будоражит душу.

– С добрым утром, Мария.

– Хозяек кофе угощают в этом доме?

– Угощают, – хорошо, когда кто-то бодр и уравновешен.

– Тогда наливай, я скоро.

Умываясь, думала, как это жить в доме, где ты не один. Где по утрам кто-то хлопочет на кухне, и этот «кто-то» – не мама в фартуке. Я привыкла жить в одиночестве. Страдала от пустоты, ловила уколы в сердце, когда приходила к Иноковым – в дом, где постоянно шум, гам, собачий визг, детский лепет. Но, возвращаясь назад, в тихие стены, не могла представить, что рядом появится другой человек. Мечтала об этом и страшилась одновременно. И вот случилось. Такое могло произойти только со мной.

В зеркале отражалась моя тревога. Вздохнув, приказала себе быть спокойной. Вышла из ванной и заставила себя улыбнуться. На кухне чисто. На столе – любимая чашка с тёмным напитком. Села на стул и прикоснулась пальцами к фарфору. Горячо.

– Ник, – позвала домового. Может, всё это сон и ничего не случилось?

– Я здесь, Мария, – тихий голос и неожиданно – вторая чашка рядом с моей.

Встряхиваю головой. Бред. Нереальность.

– Я должна привыкнуть к этому, – голос звучит хрипло, хочется прокашляться, чтобы прогнать или глотнуть ком.

– Я знаю: это нелегко. Я всё время был рядом, узнавал тебя постепенно, а сам свалился, как кирпич на голову. Но мне некуда деться, нельзя исчезнуть. Может, попробуем жить вместе?

Я глотнула смешок вместе с кофе. Заманчивое предложение, особенно, если учесть, что нет другого выхода или решения.

– Попробуем, Ник. Как-то же ты уживался с Анастасией. Думаю, и у нас что-то получится. Рассказывай о себе, пожалуйста.

Со стола исчезла чашка, сбоку появился табурет. Я моргнула.

– Как у тебя это получается?

Я представила, как домовой пожимает плечами. Рисовала в уме лохматое чудовище – кривоногое и толстое, с окладистой бородой и усами-пёрышками. Почему-то рыжее, как Антон. А может, немножко темнее.

– Никто не видит, не слышит, не осязает. А всё, чего я касаюсь, тоже становится невидимым.

– Как чашка и стул?

– Да.

– А если кот?

– Тоже исчезнет. И если ты сядешь ко мне на колени, тебя никто не увидит.

– О, нет, – я подняла руки в защитном жесте, – экспериментировать не будем. Поверю на слово.

– Трусиха, – мне показалось, или он подсмеивается?.. Лучше не думать об этом. – Я не человек-невидимка, которого можно увидеть в одежде.

– Бесплотный и неуязвимый?

– Как оказалось, не совсем бесплотный, раз ты меня осязаешь. И ничуть не супергерой. Я чувствую боль. Удар, падение, солнечные лучи.

Я в удивлении подняла брови.

– Но сейчас день, и ты спокойно сидишь на кухне, залитой солнцем.

– Я не боюсь света, Мария, – ответил домовой, – получаю ожоги от прямых солнечных лучей. Поэтому днём не бываю на улице. Или выхожу, когда на небе тучи или дождь идёт.

Домовой выходит на улицу? Интересно. Ожоги от лучей? Тоже интересно. Невидимый вампир?

– А кровь ты случайно не пьёшь?

– Нет, – тихий смех рассыпается красиво, как тёплые пушистые зайчики, и я невольно улыбаюсь в ответ.

– Ладно. Сегодня праздник, Новый год. А раз у меня есть компания, давай сделаем день красивым. Нарядим ёлку, приготовим вкусненькое.

Остро захотелось настоящего домашнего торжества. Иноковы приглашали к себе, но я отказалась: им надо побыть семьёй, а я только мешала бы.

– В прошлом году мы праздновали вместе с Анастасией.

– Только в прошлом?

Что-то не сходилось, тревожило, как ноющий зуб.

– И в позапрошлом тоже.

– Сколько тебе лет. Ник? – спросила весело. – Сто? Двести? А может, тысяча?

Я забрала чашки и вымыла.

– Я не знаю, – бесхитростно и просто, как медный пятак. Какая наивная чистота.

- Так долго живёшь, что не помнишь? Попробуем по-другому. Сколько лет ты прожил с Анастасией?

– Почти два года.

Я недоверчиво застыла, глядя на пустое пространство.

– Да ну? Маловато для домового. Домик-то у бабушки Штейн старый. А раньше ты где жил?

– Не знаю.

Он не был растерян: терпеливо отвечал на вопросы. Взвешенно и… с достоинством, что ли. Не чувствовалось в его словах ни лжи, ни фальши. Только уверенность и безграничное спокойствие.

– Анастасию такие мелочи не интересовали, да? Она приняла тебя как само собой разумеющееся явление. И небось не орала со страху, когда ты свалился ей на голову.

– Не кричала. Сказала, что рада собеседнику, который скрасит её существование.

Я бесцельно перекладывала продукты в холодильнике, хмурилась, что-то доставала: мне нужно было чем-то заняться, чтобы за движениями скрыть хаос мыслей и чувств. Уже не боялась, не страшилась, но не могла принять невидимое присутствие, чужое дыхание. Постоянно кто-то рядом. Может следить за каждым жестом. От этого – неловкость, как будто у меня три ноги или два носа.

– Я появился в этом доме полтора года назад, летом, – он сказал это очень тихо, отчего я замерла, превратившись в слух. – Бушевала гроза, гремел гром. Не знаю, как всё получилось. Помню только бесконечные зигзаги молний, запах озона и нестерпимую боль во всём теле. Я пришёл в себя на полу в гостиной. Открыл глаза и увидел красивую женщину – твою бабушку. Но только через два дня удалось познакомиться с ней. Мы могли только обмениваться мыслями. Анастасия не испугалась, отнеслась к моему появлению по-философски. Я многим обязан ей. Она дала мне имя, научила читать. Мы учили языки, играли в шахматы. Анастасия говорила, что я самый способный ученик, которого ей подарила судьба.

Он рассказывал, а у меня сжималось сердце. Моя бабушка Штейн всегда была такой: ничему не удивлялась, тянулась к необычному, умела спокойно относиться к любым неожиданностям. Даже домового, невидимого существа, коснулась её щедрая доброта. У меня же не хватало душевных сил запросто впустить в собственную жизнь неизвестность. Но я должна попытаться.

– Я купила ёлку. Нарядим? – надо же с чего-то начинать?

Это был самый яркий и самый обычный, по настоящему домашний канун Нового года. Ник поставил сосёнку – небольшую, но пушистую. В доме запахло хвоей. Я втянула большую коробку с игрушками.

– Нашла на чердаке, представляешь? – погладила рукой старую крышку. – Сейчас такого раритета днём с огнём не сыщешь.

На макушку приспособила ангела со стёртой позолотой на крыльях, ниже повесила круглые часы с нарисованными стрелками, что навечно застыли на цифре двенадцать. Стеклянные бусы, шары, мишки и зайки, фрукты и овощи, пушистая мишура и гирлянда с разноцветными огоньками – всё блестит и мерцает, переливается и уводит в сказку. А внизу – кукольные Дед Мороз и Снегурочка с фарфоровыми лицами.

Вдруг почувствовала, что счастлива и улыбаюсь. Мой собственный дом и самая первая ёлка, наряженная своими руками. И уже ничто не могло сбить праздничного настроения.

Я очистила несколько мандаринок, чтобы в воздухе вкусно пахло, и отправилась на кухню – резать салаты, жарить мясо, возиться с тестом. Захотелось домашнего «Наполеона» – такого, как у мамы: с нежным кремом, слоёными тонкими коржами.

Ник всё время был рядом и помогал. Не путался под ногами, как Антон, а просто брал и делал. У него хорошо получалось: тихо смеяться, мелко крошить овощи аккуратными кубиками, рассказывать что-то из прошлой жизни. Слушать его – что книгу с картинками листать.

Я катала тугое тесто, ладони горели и побаливали с непривычки, но хотелось делать это ещё и ещё. Ставить лист в духовку и следить, чтобы пузырчатый корж не подгорел. Варить заварной крем и мешать по кругу, чтобы не образовывались комки. Взбивать масло с сахаром до пышности, белой шапки, и радоваться, что всё получается.

А потом долго нежилась в ванной и уснула, скрутившись калачиком на любимом диване. И чувствовала, как заботливые руки осторожно натягивают плед на плечи, стараясь не касаться меня. Хотела возразить, но только плотнее укуталась в покрывало и провалилась.

Проснулась под вечер. Мигала огнями ёлка, посреди комнаты стоял красиво сервированный стол.

– Ты всё делаешь бесшумно или я слишком крепко сплю?

– И то и другое, – ответило мне невидимое кресло и снова подарило негромкий смех. – Я привык быть бесшумным и незаметным.

– Я чувствую твоё присутствие, – вздохнула, поднимаясь с дивана. – Ты не спал, да?

– Я мало сплю. Раньше читал по ночам, а с твоим появлением и эта радость стала почти недоступной.

– Ну, прости, что явилась и нарушила твой покой, – рассмеялась, не догадавшись даже деланно возмутиться или оскорбиться. – Я всё время думаю: а что бы ты делал, если бы я не приехала? Если бы дом стоял заброшенным? Или его продали? Да мало ли что…

– Я знал, что ты вернёшься.

Вернусь? Он о чём? Я никогда не бывала в этом доме, не догадывалась о его существовании.

– Анастасия часто говорила, что мы найдём общий язык. Никогда не говорила, что однажды ты появишься здесь, но в ней жило убеждение: этот дом – твой, ты вернёшься, чтобы жить. Когда её не стало, мне оставалось только ждать.

Я помотала головой, посмотрела на своё отражение в старинном зеркале. Распустила волосы и начала медленно прочёсывать прядь за прядью, чтобы скрыть смятение. Домовой читает книги. Домовой один в пустом доме. Ждёт, когда вернётся хозяйка, которая ничего не знала о наследстве. Чушь какая-то. Опять накрывало меня паутиной нестыковок и сомнений.

Он мог умереть с голоду. Мог пропасть от одиночества, изолированности. Но мог же выйти из этого дома и уйти? Кажется, Ник говорил, что выходит на улицу.

– Чем дольше мы разговариваем, тем больше ты не вписываешься в рамки моего представления о домовых, – сказала и прикусила губу. Не хотела говорить этого вслух, но вылетело.

– И какими же, по-твоему, должны быть домовые?

Я пожала плечами:

– Ну, нечто странное, лохматое, с бородой. – И снова тихий смех в ответ. – Не смейся. А ещё домовые – мелкие пакостники.

– Ты знала многих домовых? – ему идёт смех. Он как ручей – журчит беспрестанно и успокаивает.

– Ты первый. Всё остальное – из книг и сказок. И руки у тебя человеческие, не напоминают лохматые лапы. Это так смешно, о чём я рассказываю?

Я обернулась к невидимому креслу.

– Я представил существо, которое ты описала. Теперь понимаю, почему ты назвала меня чудовищем.

– И ты, конечно же, выглядишь не так, – вздохнула, укладывая узлом волосы.

– Нет.

Легче представлять его чудовищем, чем прикоснуться и найти различия. Он не человек, и сам не раз говорил об этом.

– Я много раз порывалась приехать сюда, к ней, – неожиданно высказала потаённые мысли, что грызли меня давно, – но Анастасия не позволяла, запрещала даже. Такая близкая, когда рядом, и всегда – непреодолимый барьер, когда дело касалось её личного пространства.

– Но ты здесь, Мария. Какая теперь разница, как это случилось? Отпусти прошлое и живи настоящим.

Наверное, он слишком много знал обо мне, но я не хотела и не могла спрашивать. Лучше делать вид, что мы два незнакомца, почему-то оказавшиеся под одной крышей.

– Мне не хватает её, – я сглотнула слёзы, спрятала их поглубже, туда, где неровно билось моё сердце. – Но здесь всё напоминает о ней. Может, потому кажется, что она постоянно рядом, смотрит и поддерживает.

Я пробежалась пальцами по клавишам, срывая хаотичные звуки, и повернулась к домовому, уже улыбаясь.

– Хватит грустить. Новый год на носу. Сейчас мы зажжём свечи, проводим Старый год, а потом встретим Новый. Ты знаешь, что когда часы бьют двенадцать раз, нужно загадывать желания?

– И они сбудутся?

Он улыбался – я чувствовала. Не верил, ну и пусть.

– Если очень хотеть, то обязательно сбудутся.

Я поставила симметрично два подсвечника с тремя свечами в каждом и зажгла. Стало уютно: тёплый живой свет рассеивался, дрожал, искажая пространство. Тускло поблескивал старинный фарфор. Хотелось больше красок и беспорядка, рваных линий и вкусных запахов.

Ник носил салаты на стол, а я ставила запекаться картофель с мясом в духовку, колдовала над вазой с фруктами и украшала торт орехами.

Я включила телевизор, и мы сели за стол.

– Так приятно встречать Новый год дома и не в одиночестве, – призналась доверительно. – Иноковы приглашали к себе, но я отказалась. Новый год – праздник семейный. И хоть они меня любят, всё равно мне было бы не по себе. Поэтому решила посидеть дома, одна.

– Теперь ты не одна, – возразил домовой, – хотя я вряд ли могу считаться твоей семьёй.

Он сказал эти слова спокойно, слишком разумно, как хорошо выученный урок. Так дети иногда не спорят с родителями, а произносят то, что им понравится и не сможет огорчить.

– Ну почему? – возразила я, чтобы сломать эту идеальную правильность. – Ты ведь домовой. Раз ты тут живёшь, этот дом тоже твой. Считается, что домовые очень любят место, где поселились, оберегают его от несчастий. Даже хозяев могут выжить, если те им не нравятся.

Ник весело хмыкнул, а я рассмеялась:

– Одна моя знакомая утверждала, что с ними живёт домовой, который терпеть не может мужчин, поэтому на протяжении четырёх поколений в доме живут только женщины. Муж её прабабушки умер, свалившись с лестницы. Прабабушка, оставшись с ребёнком на руках, так и не вышла замуж: ни один мужчина не задерживался. Бабушка осталась с двумя дочерьми, когда муж погиб на фронте. У матери тоже не сложилась судьба. А сама знакомая дважды побывала в браке и теперь утверждает, что не видать ей семейной жизни, пока она живёт в этом доме.

– И ты веришь этому?

– Не знаю, – ответила, поколебавшись. – Всё это только с её слов. После второго развода она поехала к провидице, а та ей рассказала, почему нет счастья в их семье. После этого женщина побывала у меня, просила помочь. Но я не могла ничего, кроме как выслушать её грустную историю. Обычно, когда происходит нечто странное, мы не можем найти объяснения явлениям, которых не понимаем. Вот и верим в то, над чем раньше бы просто смеялись. Если я сейчас кому-нибудь расскажу, что в моём доме живёт домовой, наверное, подумают, что я сумасшедшая.

– Как же сложно у вас, людей, – вздохнул Ник.

Я посмотрела на часы и сменила тему:

– Пора Старый год провожать. Ты умеешь открывать шампанское?

– Нет, – опять этот ровный, как чистый лист бумаги, голос. – Я не переношу спиртного, оно убивает меня. Однажды я чуть не умер.

– Ну и ладно, – вздохнула я, неумело откупоривая бутылку, – придётся пить в одиночестве.

Я налила в свой бокал шампанского, в бокал Ника – сок.

– Вот так будет правильно. Пусть Старый год уходит. Всё хорошее заберём с собой, а плохое оставим в прошлом.

Печаль окутала меня лёгким покрывалом. Я вспомнила неудавшуюся любовь, потерянного ребёнка, смерть Анастасии.

– Не грусти, Мария, – тихо поддержал меня домовой.

Я тряхнула головой, отгоняя мысли, провела рукой по лицу и выпила шампанского. Наполняла тарелки едой, слушала, как позвякивает вилка и как чуть слышно вздыхает от удовольствия Ник. Я чувствовала: он наслаждается. Тихим вечером, хорошей едой и спокойствием. Мы как два маленьких кораблика плыли по волнам уютной атмосферы. Кажется, я улыбалась. Наверное, он что-то говорил – тихий успокаивающий ручей этого дома.

До Нового года оставалось десять минут.

– Пусть Новый год будет особенным. Принесёт много счастья всем людям. И домовым тоже. Каждый достоин только хорошего.

Я хотела этого всем сердцем.

– Трудно сказать, когда человек счастлив, а когда – нет, – он говорил тихо. – Один радуется, что живёт, другой – что живёт хорошо. Третий не мыслит себя без работы, четвёртый – без детей. А потом оказывается, что и это всё непостоянно. Сегодня ты смеёшься, а завтра случается горе. А через несколько дней вновь находится смысл жить дальше.

Философствующий домовой. Почему-то меня это не удивило.

Он волновал меня. В нём угадывалась сильная, близкая по духу личность. Мне не хотелось сближаться с этим неизвестным существом. А именно это и происходило сейчас.

– Может, это и есть счастье. Жить, а не существовать, чувствовать и находить силы подниматься, когда больно.

На миг мы замерли, прислушиваясь к последним мгновениям уходящего года, а как только куранты начали отсчёт, я загадала, чтобы в моей жизни было меньше боли и разочарований, больше радости и спокойствия.

Я не знала, что впереди – новые испытания, что придётся пережить много горя и вынести на своих плечах груз, который мог раздавить меня. Но в тот момент – в первые секунды Нового года – я хотела простого человеческого счастья.

В этот момент, царапнув по стеклу когтями, в форточке показался рыжий Антон. От ужаса я громко вскрикнула, выронила бокал, и он, жалобно звякнув, приземлился между моей тарелкой и салатом. По скатерти растеклось мокрое пятно.

– О, чёрт, Антон, ты перепугал меня!

Кот, словно чувствуя свою вину, неистово тёрся о ноги. Ник рассмеялся.

– Прекрати! – рассердилась я, - после твоих вчерашних выкрутасов нервы никуда не годятся.

– Извини, я не хотел тебя обидеть, – покаялся Ник. – И не хотел напугать.

– Наверное, выживать мужчин – это фирменная пакость домовых.

– Неправда. Он мне не понравился, вот и всё.

Опять этот ровный голос, похожий на асфальтированную дорогу без изъяна.

– Значит, я могу продолжить поиск более достойного кандидата? – спросила с металлом в голосе, чувствуя, как внутри бушует желание возражать.

Тишина. Только кот урчит под ногами.

– В том-то и дело, – сказала тихо и, позвав Антона, пошла на кухню. Хорошее получилось начало года.

– Не сердись, – тихий голос за спиной.

Я выдохнула.

– Признаюсь, привести сюда Алексея – не совсем удачная мысль. И если бы мы… это была бы ошибка, которая ничего, кроме боли, не принесла бы. Ты… трогал меня по ночам, и это вызвало бурю в моём теле. Ты не имел права так поступать со мной! – крикнула, горячась.

– Я не знал, что ты можешь меня чувствовать, – он оправдывался, – но я никогда не сделал бы с тобой того, что намеревался этот… человек.

– А может, мне это нравилось, – холодно возразила я.

– А я думал, ты боишься мужчин.

Я резко обернулась. Перед глазами вдруг всплыло лицо Олега и та ночь.

– С чего ты это взял? – прищурилась подозрительно. Сердце рвалось наружу, билось неровно, как птичка в оконное стекло, случайно залетевшая в дом.

– Так казалось. Ореол неприкосновенности вокруг тебя. Я так ощущал.

Слова шелестели безжизненно, сухо, как горячий песок в пустыне.

– Анастасия и тебя обучила своим играм. – Мне вдруг показался жалким и бессмысленным весь этот спор.

– Анастасия ничему не могла научить меня, Мария, – тихая усталость и какая-то обречённость. – Я всегда был таким. От Анастасии узнал, что люди не умеют делать то, что легко получается у нас. Не мог поверить в это. Вы все такие разные, слабые. Так много делаете ошибок.

Я наклонилась и погладила Антона, что с наслаждением уминал еду.

– Вся наша жизнь – сплошная ошибка. Даже те, кто умеет предсказывать и видеть не так, как другие, всё равно рано или поздно оступаются. Можешь мне поверить. Давай не будем больше спорить.

Тишина в ответ. Вроде бы не осталось обиды от сказанного, но появилась неловкость от выплеснувшихся наружу эмоций. Надо брать себя в руки и шагать дальше.

Вздохнула и попробовала разорвать молчание, сделать шаг навстречу. Почему-то не хотелось возвращаться в комнату. Поставила чайник на плиту и обернулась.

– На Новый год принято дарить подарки. Не знаю, чем можно угодить домовому, но, может, кусочек торта подсластит горечь наших разногласий? Попробуй, мне кажется, тебе понравится.

Я протянула тарелку с выпечкой. Мгновенное лёгкое касание его пальцев моих. От неожиданности хотелось одёрнуть руки, но я сдержалась. Тарелка исчезла, и почти сразу – лёгкий стон наслаждения. Я рассмеялась.

– Как вкусно! Ничего подобного не ел.

Я заварила чай и поняла, что улыбаюсь от похвалы.

– Тебе не повезло с домом, Ник. Анастасия, насколько я помню, не ладила с выпечкой. Она как-то призналась по большому секрету, что мука её не любит и не желает превращаться в тесто. Для неё оладьи испечь всегда было большой проблемой. К сожалению, я тоже не великая умелица. Все таланты достались моей маме, но кое-чему она меня всё же научила.

Я видела, как исчез кусок торта с блюда, затем ещё один.

– Не знаю, как вкусно получается у твоей мамы, – пробормотал домовой, – но твой подарок – как раз то, чего мне не хватало эти годы.

Мы пили чай на кухне, и почему-то виделось это правильным, как в сказке «Рукавичка»: безопасный домик, где хорошо тем, кто случайно оказался рядом. И я верила: наш мирок не треснет от перенаселения, останется целостным, как атом.

– А мне и подарить тебе нечего, – вырвал меня из размышлений голос Ника.

– Это не обязательно. По большому счёту, тортик тоже не совсем тянет на подарок, – смутилась я.

– Но мне хотелось бы. И, кажется, у меня есть то, что тебе понравится.

На столе с глухим стуком появился предмет.

Я зачарованно смотрела и не могла понять, что это. Протянула руку и прикоснулась к подарку домового. Пальцы пронзила лёгкая дрожь. Маленький электрический разряд, приятный до щекотки. Выпуклый овал, сужающийся в одном месте необычного серебристо-бледно-голубого цвета.

– Это серьга. Моя серьга. Пусть она будет твоим талисманом. У меня их две, но я дарю только одну, чтобы ты всегда помнила эту ночь и что где-то есть вторая половина.

Я зажала в кулаке серёжку, наслаждаясь волнами тепла, что исходили от неё. На ощупь похоже на янтарь. Пальцы споткнулись о неровности. Я раскрыла ладонь и посмотрела серьгу на свет. Непонятные знаки вспыхнули розовыми искрами. Овал казался цельным, и я никак не могла понять, где скрывается застёжка.

– Очень красиво, – поколебавшись, положила серьгу на стол. – Но я не могу принять подарок. Мне кажется, это очень дорогая вещь.

– Я подарил то, что принадлежит мне. От чистого сердца, – он говорил глухо и немного взволнованно – почти незаметная рябь на безупречной глади его эмоций. – Я не живу в мире ценностей и денег, поэтому вещь ничего не стоит. Неужели ты так горда, что не можешь принять такую малость?

Я качнула головой и поняла, что, не отрываясь, смотрю на украшение, а пальцы невольно тянутся, чтобы потрогать, снова ощутить тепло. Не удержавшись, я прикоснулась к серьге и ощупала, пытаясь найти застёжку.

– Нажми ногтём на углубление в узкой части овала, – мягко скомандовал домовой, и я легко нашла выемку. Серьга раскрылась, как резиновая. Идеально ровные края, внутри - тонкий штырь.

– Ладно, – неожиданно согласилась и надела украшение. Замок тут же закрылся, серьга прильнула к уху, как живая. Тепло волной прошлось по телу.

– Она теперь часть тебя, будет оберегать и защищать, но если захочешь, всегда сможешь снять её. Носить в кармане или на цепочке, как кулон.

Он сказал это как-то значительно, словно цитировал незыблемый закон, но в тот момент я не нашлась, что ответить и не решилась ни о чём спросить: вопросы вылетели из головы, и не хотелось их искать и озвучивать. Погладила лишь ухо и гладкую поверхность украшения.

– У меня есть идея. Почему бы нам не прогуляться? На улице тихо и снег. К тому же ночь и никакого солнца.

– Идёт, – кратко согласился Ник, и я отправилась одеваться.

Дверь удалось открыть не сразу – намело сугробы. Стояла глубокая тишь, с тёмного беззвёздного неба срывались редкие снежинки. Полное безветрие и морозная стынь.

– Чувствуешь, как пахнет зима? – восторженно завопила я и, запрокинув голову, поймала губами снежинку. – Завтра придётся чистить дорожку, иначе не пройдёшь.

Меня это ничуть не огорчало.

– Я займусь этим, когда ты уснёшь, – прошелестел голос внутри. – Постарайся не разговаривать вслух.

Я покраснела и кивнула. Хорошо, что ни души вокруг. Девица, что беседует сама с собой, может показаться очень странной. Рядом с собой я увидела следы.

– Может, тебя никто и не видит, но следы на снегу ты оставляешь

Опять тихий смех разливается внутри, а рядом – непримятый снег: сколько ни приглядывалась – нет ничего.

– Как у тебя это получается?

– Иду по воздуху.

– Очень остроумно, – подняло голову раздражение. Трудно сдержаться, когда чего-то не понимаешь.

– Не сердись. Ты забываешь: я не человек и могу делать то, чего не умеют люди.

Он не привычный домовой – я уже понимала это. Не лохматый чудик-проказник. Что-то необычное, нестандартное. Непонятное.

– Может, у тебя и крылья есть?

– Нет у меня крыльев, Мария.

Не ангел. Ну, может, это и к лучшему.

Мы брели по улочкам, переговаривались мысленно. Лёгкость – вот что я чувствовала. Казалось естественным бродить по улицам бесцельно, просто так, слушать скрип снега под ногами. Снежинки холодным пухом оседали на одежде и ресницах. У меня закоченели руки, потому что я забыла взять рукавицы. Я пыталась отогреть онемевшие пальцы в карманах, а потом дыханием, но ничего не получалось.

– Хочешь, я согрею? – тихо спросил Ник.

Я отрицательно покачала головой. Не боялась его, но избегала прикосновений.

– Тогда я сделаю это без твоего согласия, упрямица.

Горячие ладони накрыли мои. Хотелось выдернуть руки, но пальцы начали отходить, и я забыла о своём желании. Тепло его рук похоже на электрические разряды. Как от серьги, что он мне подарил. Я окоченела, а он нет.

– Будет смешно, если кто-то увидит дурочку, что стоит посреди улицы с поднятыми руками, – пробормотала я.

– Для людей улица пуста. Я прикоснулся к тебе, и ты сейчас невидима. Пустая дорога, падает снег, и никто не увидит двух невидимок.

Я промычала что-то нечленораздельное от испуга, вскрикнула, дёрнулась.

– Тише, тише. Не разговаривай вслух.

Заботливый домовой, умный и дальновидный. Только ночь метёт пустоту снежной метлой, и нет ни души вокруг. Здесь ютятся домишки-пенсионеры с точно такими же старичками внутри. Почти нигде не светятся окна, никто не гуляет. Движение дальше к центру, где больше молодёжи и пятиэтажек. Но ничего этого я не говорю. Может, он и так слышит.

Согрелись ладони и тело, запылали щёки, и зачесался оттаявший кончик носа. А я вдруг поняла, что невольно шевелю пальцами – исследую руки, что спасли меня от мороза. По-настоящему большие ладони и длинные пальцы, унизанные кольцами. Гладкая-гладкая кожа. Мягкая и нежная, тёплая и живая.

Словно обжегшись, поспешно выдернула руки, устыдившись невольного любопытства.

– Спасибо, что согрел, – стало неловко за свою торопливость, поэтому заговорила совсем о другом: – Ветер поднялся. Наверное, будет метель. Нам пора домой.

Он вздохнул и не возразил. Назад шли не спеша, но лёгкость ушла, появилась недосказанность. Я чувствовала себя виноватой.

Уже дома, усевшись с ногами в кресло, спросила:

– Почему так много колец? Почти на каждом пальце, – сболтнула, как сплетница, что не может удержать в себе сенсацию. Наверное, я думала об этом постоянно, пока шли назад.

Тихий смех – и разжавшаяся пружина в груди. Он не обиделся.

– А почему ты не спрашивала, почему я ношу серьги?

Я пожала плечами:

– Ну, сейчас это не редкость, когда мужчины носят украшения.

Невольно прикоснулась к подаренной серьге. Я уже успела забыть о ней.

– Я совсем не ощущаю её. Как будто она часть меня.

Не знаю уж, откуда появилась такая уверенность. Но не готова была услышать в ответ:

– Так и есть. Кольцо слилось и приняло код твоего тела. Ты чиста, а дар твой силён и ярок.

Я замерла, время, казалось, остановилось, а он продолжал говорить, чётко, как по писаному:

– Те, кто пытаются овладеть кольцами, хотят их силы, но не догадываются, на какие мучения обрекают тела, что разрушаются, разлагаются ещё при жизни. Насилие порождает противодействие. Сила становится слабостью и ведёт к смерти.

Я с ужасом смотрела в пустоту перед собой. Не смогла сдвинуться, даже если бы захотела. Он сказал это так… весомо и, наверное, зловеще. Только ровный голос звучал без эмоций – их дорисовывал мой страх.

– Ты мог убить меня своим дурацким подарком? – неужели голос растерянной девочки – мой?

Я судорожно начала искать выемку на серьге, чтобы снять её.

– Не делай этого, – спокойный, как дверь. Им бы гвозди заколачивать! – У тебя не получится снять кольцо. – И тут же мягко, контрастно: – Я бы никогда не посмел навредить тебе. Скорее бы сам умер. Не бойся, Мария. Я отдал кольцо по собственной воле. И знал – послушай – знал, что оно никогда не сделает больно, а наоборот: убережёт и будет хранить. Поверь мне, пожалуйста.

Слишком мягко и человечно, чтобы быть правдой. Но такому голосу хотелось верить. Я прикрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Откинулась на спинку кресла и вытянула ноги, чувствуя предательскую дрожь в коленках.

– Ты обещал, что при желании я всегда смогу снять эту вещь. Ты солгал!

– Я никогда не лгу тебе, – идеальная безупречность с нотками безграничного терпения: – Ты сможешь снять его, но не сейчас. Твоё тело посылает импульсы испуга и тревоги. Теоретически твой страх указывает на то, что тебе что-то угрожает. Кольцо, оберегая, замыкается наглухо.

Я снова потрогала украшение.

– То есть если кто-то захочет его снять, мне оторвут ухо?

Лёгкий вздох.

– Кольцо не даст, отведёт удар.

Чем дальше, тем интереснее. Я встала с кресла и подошла к зеркалу. Как не вскрикнула – загадка: серьга преобразилась, светилась розово, вырезанные знаки вспыхивали и светились, будто кто-то изнутри зажёг лампочку.

– Оно так реагирует на твоё состояние.

Я ничего не понимала, чувствовала себя растерянной дурочкой.

– Если тебя никто не видит и не слышит, кто же они, те, кто пытаются завладеть твоими бесценными кольцами? Почему тогда ты так легко отдал одну из своих драгоценностей мне?

Какое-то время он молчал. Тишина искрилась от напряжения, воздух гудел, и я боялась прикасаться к предметам, зная, что меня ударит током – так бывало иногда в прошлом.

– Я не знаю. Ничего не знаю, – ни растерянности, ни муки. Может, лёгкая усталость, а может, я сама придумываю краски к чёрно-белому полотну. – Иногда говорю то, чего и сам не понимаю. Это выскакивает из меня, словно прорывается наружу то, чего я не могу объяснить. Понимаю только, что не лгу. Я не знаю себя другого, того, кто жил до моего появления здесь. Но у меня наверняка было прошлое, о котором ничего не помню. Анастасия тоже замечала некоторые странности.

– Слишком мягко сказано, – перебила я домового. Но он, словно не слыша моего сарказма, продолжал невозмутимо:

– Анастасия объясняла эти всплески голосами, генами, памятью прошлого. Думаю, она была права. Ты ведь сама не всегда понимаешь, что с тобой происходит. И другие люди – тоже. Они склонны забросать тебя камнями, нежели понять.

Я задумалась. Внутреннее чутьё не позволяло назвать его слова бредом. Он не юлил и не оправдывался, отвечал на все вопросы, как мог. Я провела рукой по лицу. Потрогала пальцами горячие щёки.

– А кольца у тебя на пальцах? Они тоже… магические? Почему их так много?

Я не собиралась, не собиралась спрашивать, но с ужасом поняла, что не могу остановиться.

– Чего много, так это вопросов. А я не знаю на них ответов. Я не знаю, почему их ношу, но никогда не испытываю желания снять. Кольца не мешают, я их попросту не замечаю. И до твоего интереса к ним, никогда не задумывался, для чего они нужны и нужны ли вообще.

– Наверное, там, откуда ты пришёл, на всё есть разгадка. Домовой – часть нечистой, то есть тёмной силы. Почему тогда серьга служит добру? Я запуталась. Это противоречит моей теории.

Меня несло, как течение бурной реки: не остановиться, не свернуть, не пристать к берегу.

– Возможно, твоя теория ошибочна. Никому неизвестно, откуда берутся домовые.

Вот тут он был прав. В точку. В яблочко. Сплошные иксы и не хватает данных, чтобы решить уравнение. Но в этот момент поняла, что успокоилась.

– В общем, с тобой не соскучишься. Не скажу, что умираю от веселья, но жизнь приобрела своеобразную остроту. Благодарю за необычайно интересную культурную программу.

– Ты язвишь, Мария, а значит тебе действительно лучше.

Хотелось хоть как-то сломать ровные бордюры его тона. Меня не раздражало, нет. Не хватало человечности, что ли... Может, поэтому нравился его смех.

– А ты знаешь, что моё настоящее имя – Марина? Марией меня зовёт отец и Анастасия… называла.

– Ты против? Анастасия никогда не говорила о Марине. Только о Марии. Звучит как молитва. Имя светится в воздухе, когда его произносишь.

Ого. Он говорил тихо, но хорошо, что спокойно.

– Я не икона, не надо молиться. Можешь звать меня этим именем. Оно мне нравится. Нечто личное, принадлежащее только мне, не замусоленное в обыденности и не ставшее привычкой, – я невольно рассмеялась: – Бабуля Вера, не изменись слишком круто, убила бы за такие речи. Она годами вдалбливала бедному папе, что «Мария» звучит слишком по-плебейски.

– А сейчас? – искра интереса не так уж и плоха.

– Не знаю, – я пожала плечами и сникла. – С тех пор, как она выздоровела, стала совершенно другой. Теперь Вероника Андреевна – чужой и незнакомый человек.

– И поэтому ты страдаешь.

– Да.

Скажи я по-другому – солгала бы.

– Мы не были близки, как с Анастасией, но бабуля Вера – дорогой человек. Признаюсь: бабулька бывшая мне нравилась куда больше. Энергичная, непредсказуемая, словно фейерверк. Её все любили, многие – обожали. Сейчас ей почти восемьдесят. Может, возраст…

Я разжала пальцы и попыталась расслабиться.

– Анастасии исполнилось девяносто пять, но никто не осмелился бы сказать, что она страдала маразмом, – сухо заметил Ник.

Он прав, да, конечно.

– Анастасия – явление уникальное.

Я погладила серьгу в ухе, нащупала выемку и нажала. Серьга тут же раскрылась, как голодный рот. Поколебавшись, я решительно соединила половинки, что с лёгкостью слились воедино.

– По крайней мере, ты и впрямь не лгал.

Почти невесомое касание – всего лишь палец прочертил по предплечью тоненькую линию.

– Спасибо за доверие. И за то, что не сняла кольцо.

Только дёрнула плечом: объяснять свои поступки я не собиралась.

Остаток ночи мы ели и смеялись, играли в шахматы, а под утро смотрели мелодраму. В какой-то момент я пустила слезу, а домовой заботливо подкинул платок на колени.

– Плачь, не стесняйся чувств, – сказал этот непостижимый иррациональный субъект, – если ты умеешь сопереживать, значит ты жив, и у тебя есть сердце.

Хотелось бы знать: бьётся ли в его груди сердце? Умеет ли он сострадать, если почти всегда скуп на эмоции?

Я не хотела разговаривать. Казалось, чувствую прозрачную грусть, что исходила от домового, но копаться было лень. Поймала себя на мысли, что не ощущаю дискомфорта, сидя рядом с непонятным существом.

Он видел мою слабость или беспомощность, а я не знала: могу ли раскрываться настолько. Понимала только: есть какой-то непонятный магнетизм, сила притяжения, что соединяли нас. Противоречия, сомнения, колебания не могли разрушить маленький призрачный мостик, что уже перекинулся через пропасть и соединил меня с этим странным домовым, не похожим ни на одного из своих мифических собратьев.