Часть 2. Глава 8

Наступили холода – трескучие и суровые морозы. Метели сменялись снегопадами, солнечные дни – пасмурными. Расчищенные ночью Ником дорожки к утру заваливало снегом, а тёплая одежда плохо удерживала тепло, особенно по утрам, когда я шла на работу.

Ртутный столбик термометра словно застыл на цифре минус двадцать и никак не хотел подниматься выше. Иногда морозы по ночам достигали минус тридцати, и тогда даже в доме становилось прохладно. Я стучала по ночам зубами, кутаясь в два одеяла. Мне постоянно не хватало тепла.

По утрам согревалась на кухне за чашкой чая или кофе. Ник предусмотрительно зажигал все конфорки газовой плиты, и кухня становилась маленьким оазисом, где действительно было тепло.

Одетая во сто одёжек, я всё равно продолжала мёрзнуть. Если раньше я часто забегала на часок к Иноковым, то теперь хватало сил, чтобы дойти на работу, промучиться целый день, словно в кошмарном сне, и доползти домой.

За ужином я снова отогревалась, но была настолько вялой, что практически засыпала над тарелкой. Это был период затишья в нашем доме. Рыжий Антон страшно растолстел, и перестал надолго выходить на улицу. Большую часть суток он спал за газовым котлом на трубе, изредка вставая, чтобы поесть.

Ник стал моим ангелом-хранителем: готовил завтраки и ужины, набирал в ванную горячей воды к моему приходу, читал книги. Я с благодарностью принимала его помощь и страдала от бессилия. Именно этими долгими зимними вечерами домовой заставил меня начать изучать испанский язык.

Я капризничала, словно ребёнок, но в глубине души понимала, что именно эти уроки поддерживали во мне хоть какое-то подобие духа. Постепенно я втянулась и вскоре уже получала удовольствие. Когда совсем уставала, Ник читал вслух произведения Лопе де Вега на испанском языке. Я вслушивалась в декламацию домового и на время забывала о холоде.

В один прекрасный день организм не выдержал, и я свалилась с ангиной. Температура поднималась до сорока, становилось то жарко, то холодно. Я жутко кашляла, задыхалась и хрипела. Ник взял на себя обязанности сиделки: менял компрессы, заставлял пить таблетки, мерил температуру, поил чаем с малиной и лимонами, насильно заливал бульоном.

Однажды ночью мне стало совсем худо. Температура застыла на сорок одном градусе, озноб сотрясал измученное тело. Словно в тумане помню этот кошмар. Помню, как Ник шептал успокаивающие слова, а голос его становился всё глуше и глуше, напоминая размеренный шум прибоя. Затем я, словно сквозь туман, услышала его взволнованный крик:

– Нет, Мария, нет! Не смей уходить, ты слышишь?

А всё, что случилось потом, долгое время считала нереальным, будто за чертой сознания, сном.

Я вынырнула из темноты. Резкий свет больно ударил по глазам – неестественная белая вспышка, молнией застрявшая в висках.

Возле дивана, на котором я сотрясалась от озноба, полукругом стояли зажженные свечи. Внутри полукруга – силуэт высокого мужчины, который, раскачиваясь, пел песню на непонятном языке. Его голос, низкий, но звучный, вибрировал, переливался, как волны.

Ломался ритм, сложная мелодия без конца менялась, но голос выводил её легко, страстно. Казалось, воздух дышит пением. Потом песня внезапно оборвалась. Мужчина, шагнув вперёд, переступил через свечи, обернулся и задул их одним дыханием. Крепкое, необыкновенно горячее тело прижалось к моему, даря наконец-то благодатное тепло. Я теснее прижалась к этому горячему источнику и провалилась в тёмную, но восхитительно-успокаивающую бездну.

Очнулась утром. Тело ныло, словно побитое. Каждая мышца вопила о боли. Но я была жива. Более того, наконец-то не мёрзла. Я чувствовала ужасную слабость: голова кружилась, перед глазами всё плыло; не могла поднять даже руку.

– Ник, где ты? – прохрипела осипшим голосом.

Протяжно скрипнуло и появилось кресло.

– Маша, ты очнулась, – голос домового звенел радостью и облегчением. Удивительно слышать его таким живым.

– Я совсем плоха была, да? – каждое слово давалось с невероятным трудом, будто произносила не звуки, а выплёвывала камни. Язык, распухший и пересохший, плохо слушался.

– Всё хорошо, уже всё хорошо, – бормотал он, – Потерпи немного, я принесу тебе чай.

Но когда он вернулся, я снова уснула от слабости.

Очнулась под вечер. За окном начинало темнеть. Рядом с диваном – столик с горячим чаем.

– Я уже хотел тебя будить. Давай я напою тебя.

Я слабо кивнула. Пить из невидимой чашки оказалось трудно, но забавно. Затем он попытался меня накормить. Глотать было тяжело.

– В желудок как камень упал, – пожаловалась я. – Больше не могу.

– Тебе надо есть – кожа да кости остались.

Он уговаривал меня, как маленькую, но я только отмахнулась:

– Ничего, я крепкая, не всё сразу. Помоги лучше расчесаться.

Было в этом что-то правильное и естественное. Как искупаться в тёплой мыльной воде. Ник осторожно перебирал мои волосы, разделял на пряди и расчёсывал. Аккуратно, тщательно.

Не знаю, откуда всплыла мысль, что делает он это очень умело, словно ему не впервые ухаживать, распутывать узелки, размеренно водить щёткой. Его пальцы касались кожи, и я понимала: мне это нравится. Сидеть на низеньком стульчике. Чувствовать тепло, что шло от мужчины. Наслаждаться его прикосновениями.

Он колдовал долго-долго, но я совсем не устала. Может, его энергия перетекала в меня – как знать? А может, не хотелось, чтобы маленькое таинство и островки тишины заканчивались.

Ни малейшей неловкости, ни грамма стыдливости. Он выхаживал меня, как нянька, кормил и поил чаем, возился с волосами и заплетал косу. Кому рассказать – приняли бы за сумасшедшую.

– Ну вот, так намного лучше, – сказал он спокойно, закончив. Я подошла к зеркалу и замерла. Провела пальцами по темноватой гладкой поверхности, не веря, а затем потрогала причёску. Тонкие жгуты на голове переплетались, складываясь в сложный геометрический рисунок, перетекали в косу, заплетённую каким-то незнакомым способом.

Я обернулась, вглядываясь в пустоту.

– Как тебе в голову пришло соорудить такое? – спросила растерянно, снова прикасаясь пальцами к голове. – Ты художник прям. Стилист какой-то, Ник.

– Само собой получилось. Тебе нравится?

– Да, – кивнула, – необычно, но очень красиво, как произведение искусства.

– Ты сама очень красива, – произнёс он так тихо, что подумалось: мне показалось. Моргнула и застыла. Почувствовала, как краснею, отвернулась, чтобы не заметил.

– Серьга стала розовой. Почему? – спросила слишком поспешно, чтобы скрыть замешательство.

Ник вздохнул.

– Ты болеешь. Организм подаёт сигнал, что терпит бедствие. Когда тебе было совсем худо, кольцо горело алым. Как только ты выздоровеешь, оно станет, как и прежде: серебристо-голубым.

Я опять чувствовала раздвоение, не могла сложить осколки, чтобы получить хотя бы какое-то представление, кто он, мой странный домовой.

– Ты говорил, что кольцо защищает меня.

– Да, – снова этот бесстрастный голос, отстранённый, словно издалека. – Хранит от внешних врагов, но бессильно перед внутренними. Оно не может вылечить или предотвратить болезнь. Опасность от человека или животного – да Неожиданная травма или рана – да. Кольцо способно остановить кровотечение.

– Удивительно, откуда берутся знания о вещах, о которых, если тебе верить, ты не помнишь.

Я потрогала серьгу и ощутила лёгкое покалывание в пальцах.

– Прими всё, как есть, Мария, – сказал он просто. – Тебе надо отдохнуть.

Что это? Желание скрыть, недоговорить? Или он действительно не помнит, но при нужных вопросах способен ответить, не задумываясь? На уровне инстинктов, отработанных приёмов. Как рука бойца наносит автоматический удар, почувствовав опасность.

– Мне надо выздороветь, – возразила я, – а поэтому нужно меньше валяться в постели. Движение – это жизнь. И если тело пока не совсем способно шевелиться, будем двигать мозг. Займёмся испанским. И не спорь со мной.

Тихий смех разливался в воздухе, обдавая меня теплом и отзываясь щекоткой в груди. Он и не собирался спорить. Радовался, что я очухалась.

– Мы будем делать всё, что ты захочешь, если это поможет тебе скорее выздороветь.

* * *

Я провалялась дома около двух недель. На следующий день после того, как очухалась, в гости пришёл Володя. Иноковы беспокоились, я не звонила и пропустила приём у врача, пока была в беспамятстве.

Я обрадовалась, увидев мальчишку на пороге своего дома.

– Как хорошо, что ты пришёл навестить меня, – улыбалась, вглядываясь в его взволнованное лицо.

Он поздоровался и вошёл. Замер на пороге. Я заметила, как мальчишка медленно исследует глазами пространство.

– Всё, как и прежде. Ничего не изменилось, – выдохнул он.

– А что тут могло измениться? – мягко спросила я. – Ты же знаешь: я не из тех, кто смог бы перечеркнуть и забыть. Раздевайся.

Он снял куртку и прошёл в большую комнату.

– Ты хоть бы позвонила. Мы беспокоились, – отчитал он меня.

– Всё хорошо, – я старательно отводила глаза, – сегодня была у врача, уже иду на поправку.

Мы разговаривали и шутили, затем я накормила его обедом и напоила чаем. Он помрачнел, когда я назвала его мальчишкой и вспомнила, как отдавала бутерброды и яблоки вечно голодным одноклассникам. Брякнула и пожалела, увидев, как Володя нахмурился.

– Я бы тоже обиделся, – домовой появился неожиданно, и я больше ни на чём не могла сосредоточиться.

Он комментировал чуть ли не каждое моё слово. Ровным безэмоциональным голосом, а я цепенела и путалась, сбивалась с мыслей, краснела из-за косноязычности и терялась под напряжённым взглядом Володи.

Я почти выдохнула с облегчением, когда он засобирался домой.

– Можно я буду заходить к тебе хоть иногда? – тихо попросил Володя, и у меня не хватило духу ему отказать.

– Заходи, конечно, буду рада. Можем заниматься английским и играть в шахматы.

– Правда? – в голосе звучала надежда и робость.

– Правда, – твёрдо ответила на его взгляд. – Я отлично знаю английский.

– Ещё бы. Ты же внучка Анастасии.

С этими словами он ушёл.

Я долго стояла у закрытой двери, а затем, выдохнув, вошла в комнату.

– Ник, где ты? – позвала требовательно.

– Рядом, Мария.

Я прикрыла глаза, собираясь с духом.

– Тебе не стоило так себя вести. Володя – мой гость. И совсем не обязательно вмешиваться в разговоры, комментировать каждое слово. Это низко, понимаешь? Это бесчеловечно, в конце концов!

– Понимаю, – слишком бесцветно и отстранённо. – Очень точное замечание, Мария. Я же не человек.

И в груди всё взорвалось от ярости.

– Хорошо этим прикрываться, лохматое чудовище! Оправдывать любые поступки! Вмешиваться в мою жизнь и давить! Но мир – это не только этот дом, где ты спрятался, а ещё много других людей, с которыми я хочу и буду общаться!

Наверное, я бы ещё что-то кричала, но услышала, как открылась дверь и щёлкнул замок. Я так и осталась стоять посреди коридора, с поднятыми руками и горячими щеками, замершая на полуслове.

Нервно прошлась по комнате, злясь и уже чувствуя раскаяние за несдержанность. Я права – говорила себе, чтобы успокоиться. Я поставила его на место – повторяла, чтобы подавить беспокойство. Он заслужил всё эти слова – твердила, упрямо сжимая губы.

Вокруг звенела тишина, ломалась от каждого вздоха, как тонкий лёд. Я оглядывалась, в надежде услышать другое дыхание, но натыкалась только на абсолютное безмолвие.

Я пыталась читать, но слова проскальзывали сквозь страницы и растворялись в глухом биении моего сердца. Я звала его. Ходила по комнатам и окликала по имени, но ни разу не услышала ответ. Я знала: его нет, но всё равно продолжала бродить, прислушиваясь, приглядываясь к предметам.

Глупости творить легко. Сложнее жить с этим и не иметь возможности исправить или хотя бы извиниться.

* * *

Потянулись непривычно тихие, тоскливые, полные одиночества дни. Всё было, как и прежде, но теперь уединение угнетало меня.

Ежедневно заходил Володя, и я на время забывала об устрашающей тишине. Мы разговаривали, играли в шахматы, занимались английским. Вместе обедали, иногда ужинали.

Раньше я умела скрывать свои чувства, но, наверное, не в этот раз.

– У тебя что-то случилось, Марина? – спросил однажды Володя. – Ты грустная в последнее время.

Я тряхнула головой, и не смогла собраться.

– Нет-нет, – поспешила ответить. – Пустяки. Надоело сидеть дома и лечиться. Скорей бы на работу. Угнетает домашняя обстановка. Скоро выпишут, буду общаться с людьми и сразу повеселею.

У него потемнели глаза. Как небо перед грозой.

– Ах да! – прищёлкнул он пальцами. – Я ведь не человек, а просто мальчишка!

Я растерялась. Кошмар, казалось, пошёл по второму витку.

– Ты неправильно меня понял…

– Ну почему же? Я всё правильно понял. Тебе скучно со мной, я ж ещё не дорос до взрослого понимания мира. Но, может, у меня тоже есть сердце и чувства?

Он смотрел пристально. Брови сведены, губы упрямо сжаты. Тяжёлый взрослый взгляд на юном лице.

– Нельзя же так буквально воспринимать каждое слово! – в отчаянии выкрикнула я, глядя, как он не спеша одевается. На пороге Володя обернулся.

– Когда-нибудь я вырасту, Марина. Выздоравливай.

И вышел. А я осталась. Сползла спиной по стене и, уткнувшись головой в колени, горько заплакала. Напряжение последних дней выходило вместе со слезами. Я что-то делала и говорила неправильно. Всё оборачивалось против меня. Я жалела себя и ненавидела за слабость. Подвывала в голос и размазывала слёзы по щекам.

– Ну, хватит, перестань.

Пальцы Ника легко коснулись плеча. А я расплакалась ещё горше. Наверное, от облегчения.

– Не жалей меня, – пробормотала сжав зубы и пряча лицо в ладонях.

Он вздохнул и прижал меня к груди. И стало хорошо. Я боялась пошевелиться. Боялась, что он исчезнет. Хотелось слышать его голос.

– Где ты пропадал? – спросила глухо, слушая, как бьётся его сердце.

– Смотрел на мир, – ответил глухо. – Я… хотел прощения попросить. Не прогоняй меня больше. Там, наверное, хорошо, но я хочу быть здесь. Не хочу прятаться от солнца и бродить ночами по улицам. Я там ничто. Нет там людей, которые бы слышали меня.

– Я тоже. Накричала. Ты прости.

Он легко прикоснулся пальцами к моим губам.

– Давай забудем. Мир?

Задумчивый и человечный. Немного грустный и осторожный. Боится нарушить хрупкость мгновения. Как и я. Немного другой – я чувствовала. Но сейчас важнее было, что он рядом. Мне не хватало его. Голоса, смеха, бесед.

– Мир.

Тихонько отлепилась и поднялась на ноги.

– Ты, наверное, голоден. Пойдём, я накормлю тебя, – сказала и потянула Ника на кухню.

Его рука в моей. Почти невесомо. Ещё немного – и потеряемся, но ни он, ни я не решаемся ни крепче сжать, ни разъединить ладони. Лёгкое касание пальцев – и зуд, покалывание, и от этого так хорошо-хорошо, что хочется плакать, но я сдерживаюсь. Он рядом, поэтому я улыбаюсь. Наверное, в такие моменты у людей вырастают крылья за спиной.