Часть 2. Глава 9

Через два дня меня выписали, и я вышла на работу. Шеф встретил моё появление, можно сказать, с радостью.

– Всё вверх дном! – жаловался Юрий Владимирович. – Половина сотрудников свалилась с гриппом, дома с Володькой проблемы. Вы с ним поцапались?

– Что-то вроде того, – пробормотала, испытывая неловкость, – я его обидела.

– А, ну это пройдет, – жестковато, но в этом он весь, мой сухаристый шеф.

Работы было много. Под конец дня я заново охрипла от бесконечных телефонных переговоров и тихо ненавидела поставщиков. Какая-то пара недель тихой жизни способна расслабить: за время болезни я отвыкла от суеты, спешки, срочности. Теперь приходилось во всё это втягиваться снова.

Февраль выдался слишком плотным. Я сравнивала себя с гончей собакой – тощим животным в бесконечном движении. Ник ворчал, что я не берегу себя, а съеденная мною пища не усваивается организмом. Он беспрестанно бурчал, что я скоро умру от истощения, но я лишь отмахивалась от его мрачных «пророчеств».

Погода немного установилась. Морозы не ушли, но стали не такими свирепыми. Город стоял, окутанный снегом, словно ватным одеялом. Крыши домов, покрытые тонким слоем наста, искрились, когда выглядывало солнце. Громадные сосульки внушали восхищение и страх: их красота завораживала, но таила угрозу, поэтому я не рисковала ходить близко к домам.

По утрам дворники посыпали песком или солью скользкие дорожки, вытоптанные сотнями ног. Жизнь не замирала ни на мгновение.

После работы я иногда забегала к Иноковым, но мои визиты были нечастыми: по вечерам я стала допоздна засиживаться в библиотеке, увлёкшись историей города. Я с головой погружалась в прошлое, листая старые газеты, журналы, энциклопедии. Даты, события, исторические личности. Я жадно впитывала информацию, а потом, возвращаясь домой, делилась знаниями с Ником.

Он тянулся ко всему. Какую бы тему ни затронула, всё ему было интересно. Часто я думала: Ник – моё отражение, а может, я его. Два зеркала, что смотрят в глаза друг другу. Мы занимались испанским, читали книги, обменивались информацией.

Казалось, домовой открывал для себя незнакомый мир, складывал в себя любые мелочи. У него – острый ум, умение схватывать на лету, анализировать. Любая информация звучала в нём, как сложная симфония, когда огромный оркестр играет слаженно, рождая из отдельных партий целостную прекрасную музыку.

Огорчало одно – полное равнодушие к людям. Ник не презирал, не ставил себя выше – никакого снобизма или высокомерия. Наверное, он вообще не был способен на такие чувства, что не удивительно: домовой и сам не спешил проявлять эмоции, но уже не казался ровной полированной доской, как в самом начале.

Вероятно, он не видел смысла в понимании человеческой натуры. Если невозможно поговорить, пообщаться, то зачем? Исключением стала я, да и то только потому, что была единственной, кто знал о его существовании.

Кто я в его жизни? На эту тему не хватало духу поговорить. Но постепенно он становился ближе, понятнее, открытее. Я привыкла, что Ник рядом, и не представляла, что будет, если он вдруг куда-то исчезнет.

Я перестала его опасаться, бояться и вздрагивать от лёгких прикосновений, что случались иногда. Я доверяла ему, делилась проблемами, сомнениями, мыслями. Лишь о прошлом не рассказывала. Не ощущала в том потребности. Всё ушло куда-то далеко-далеко, и не хотелось бередить старые раны.

Я узнавала Ника по маленьким штрихам, мелким поступкам. Он открывался, как старинная картина, скрытая за толстым слоем чужеродной мазни.

Ник был добр – абсолютное неделимое чувство, естественное, как дыхание. Доброта проявлялась не только по отношению ко мне, но и ко всему, что его окружало. Они трогательно ладили с котом. Домовой заботился о цветах. Я часто забывала о них то за работой, то погружённая в заоблачные мысли, а он – нет.

Иногда мне казалось, что его руки способны творить чудеса: на улице свирепствовали морозы, не хватало тепла и солнца, а в нашем доме зелено, как в оазисе. Легко приживались пересаженные растения. И вместо того, чтобы хиреть и ждать весны, они буйно цвели, радуя глаз.

Ник часто брал домашние дела на себя. Не из удовольствия, а по жизненной необходимости. Знал, что надо, и никогда не отказывался помочь. Однажды я обнаружила, что он по ночам расчищает дорожку не только нашего двора, но и соседского, где жила одинокая больная старушка. Было ли это состраданием или жалостью – не знаю. Может, в нём жило врождённое благородство души: не интересуясь людьми, Ник, однако, не мог пройти мимо чего-то, что, по его понятиям, должно было быть именно так, а не иначе.

Он с холодностью относился к человеческим порокам. Кажется, некоторые вещи – воровство, алчность, убийства – вызывали в нём отторжение, но сказать определённо об этом я не могла из-за слишком сдержанной манеры общаться. Холодный мальчик Кай, заколдованный жестокой Снежной Королевой, и я пока не знала, как растопить лёд идеального катка его эмоций.

Ему нравились тонкий юмор, хорошая музыка, книги и завораживала живопись. Он мог часами рассматривать репродукции картин, замирал, когда по телевизору показывали передачи о художниках, школах живописи.

Брезгливость и отвращение вызывали в домовом спиртное, курение и прочие вредные привычки. Он считал их излишеством, ядом, что отравляют организм и убивают душу. Однажды он прямо сказал, что человеческие возможности ограниченны именно потому, что люди не умеют контролировать потребности своего организма и находят утешение в сомнительного рода развлечениях вместо того, чтобы самосовершенствоваться.

Самосовершенствование было для него очень важным. Именно об этом он заговорил однажды вечером.

– Ты не реализуешь себя, – заявил он прямо. – У тебя способности и потенциал, а ты застыла, не движешься вперёд.

Я только подняла брови в немом вопросе, безотчётно прикасаясь к серьге. Этот жест стал привычкой: думала ли, пыталась ли найти ответы, я нащупывала пальцами вырезанные знаки и успокаивалась, чувствовала себя увереннее.

– Тебе доступно то, о чём другие люди не догадываются. А энергия никак расходуется, живёт в тебе мёртвым грузом.

Почему-то стало весело.

– Что ты предлагаешь? Бегать по улицам и кричать на всех углах о своём даре? Или устраивать показательные шоу, читая мысли толпы, предсказывая будущее или копаясь в прошлом?

– Ты же знаешь, что всё это ерунда, – в голосе Ника проскользнула досада. Я чутко ловила такие эмоциональные всплески. – Тебе есть ещё чему учиться, а после этого найдутся способы себя проявить.

Он говорил уверенно, будто знал и видел то, о чём я ещё не догадывалась. Во мне же было больше сомнений.

– Анастасия всегда учила меня скрывать от людей, что я немного другая. Я прошла разные стадии этого пути. Пряталась внутрь себя в детстве, а позже копалась в человеческой боли, помогая людям либо разобраться в себе, либо вылечиться от болезни. Я ставила диагноз, а сама лечить не решалась. Анастасия сказала, что мне это не по силам.

Потом… Бабуля Вера сильно болела. Не знаю, что помогло ей: горячие молитвы или моё неумелое вмешательство. Иногда мне кажется, что это я помогла ей избавиться от опухоли. Но я до сих пор не уверена. То, что случилось после её исцеления, надолго ввело меня в уныние. Бабуля стала совсем другой.

Будучи постарше, я часто задавала себе один и тот же вопрос: исцеляя её (если это действительно была я) не навредила ли её духу? Очень долго терзалась этим. Поэтому больше не рисковала ставить подобные эксперименты. Я подсознательно вычеркивала даже саму мысль об этом.

Первый опыт лечение – Ольга. Я уверена, что всё сделала правильно. Она будет ходить. Но исцеление далось тяжело. Это вымотало силы, на грани, когда кажется: ещё немного – и сгоришь, ещё чуть-чуть – и провалишься. Наверное, Анастасия права: мне нельзя лечить людей. Слишком рискованно и опасно. Прежде всего, для них.

– Анастасия не была богом. Она сама не раз признавалась, что ты намного превосходишь её по силе. И дар твой рос с годами. Она могла ошибаться. Мы часто говорили с ней о возможностях человека, перевернули горы книг, искали ключ. Никто не знает, почему однажды пробуждается сила. Наследственность, внешние толчки, неожиданные всплески – и вот человек один на один с даром. Не знает, что с ним делать. Тебе повезло: у тебя был наставник, но и она не ведала, где предел. И есть ли он вообще.

Я взволнованно прошлась по комнате и выглянула в окно. Непроглядная темень. Где-то вдали мерцали огни многоэтажек, да снег, лежавший плотной массой, синел от красок ночи и придавал местности неземной колорит.

Я смотрела в окно и чувствовала какую-то смутную тревогу. Что-то заставляло сердце сжиматься в груди сладко, с замиранием, будто я на пороге большого открытия.

– Ты заморочил мне голову. Я не пойму, к чему ты ведёшь.

Я с силой потёрла переносицу и потеребила кончик косы. Услышала, как затылка коснулось его дыхание.

– Я хочу, чтобы ты разобралась в себе. Чувствовала уверенность. Не считала себя уродом. Твой дар – сила, которую не надо скрывать, подобно увечью или проказе. Раскройся, цвети, как цветок. Не будь рабой предрассудков. В тебе нет ничего неполноценного, поверь.

Я до хруста сжала пальцы. Ник выворачивал душу наружу. Он читал мои страхи, невысказанные ни разу, но жившие во мне подобно призракам.

– Мне кажется, ты не прав, – ответила упрямо. – Анастасия…

– Анастасия! – голос домового впервые звучал раздражённо. Не с накалом, но он явно терял железобетонное самообладание. – Она была интересной личностью, прогрессивной по-своему. Но жила совсем в другое время. Пережила много боли, потому что её не просто не понимали и боялись, а ещё и клеймили. Тебе она об этом не рассказывала, а дневники ты её не читала. Жизнь и люди чуть не сломали её, поэтому она сделала всё возможное, чтобы уберечь тебя от внешнего мира, отгородить от него высокой стеной. Ты многого не знаешь о ней. Она губила себя.

Я оторвалась от созерцания пейзажа за окном и с интересом оглянулась на голос Ника:

– Что ты хочешь этим сказать? – я была заинтригована.

– Твоя святая бабушка Штейн имела дурную привычку тайком курить сигары, – он сказал это ровно, но я всё равно уловила налёт отвращения, змеёй скользнувший по идеально выверенной интонации.

Я вначале замерла, а потом рассмеялась. Хохотала до слёз, до колик в боку.

– Если ты хотел меня шокировать, – пропыхтела я, отдышавшись, – то у тебя это получилось. А если думал, что Анастасия низко упадёт в моих глазах, то ошибся. Для меня это не имеет значения. Мне не присущ твой максимализм в суждениях. Каждый может иметь слабости. Почему бы и нет?

Я философски пожала плечами.

– Она губила свой дар, – холодно возразил Ник.

– Но я люблю её, как и прежде, – прошептала тихо и покачала головой. – Не пойму, почему это так важно для тебя.

Я слышала, как домовой прошёлся по комнате. Может быть, впервые в его шагах слышалась взволнованность, которую он не выражал голосом.

– Всё дело в силе. Чем ты сильнее, тем меньше вероятности, что тебя сломают или уничтожат. Ты можешь стать марионеткой в злых руках. Слепым орудием страшной разрушающей силы.

Ник сказал это так, что невольный холодок промчался по спине. Хотелось обнять себя и успокоить. Что за этой настойчивостью скрывалось? Почему он должен быть всенепременно сильным, всегда впереди на шаг? Какие враги могли сломать его там, откуда он пришёл?

– Никогда не думала, что такое возможно, – пробормотала, чувствуя, как дрожь добирается до губ. Вспомнился какой-то фантастический фильм о сканнерах и подумалось: теоретически чтение мыслей открывает новые двери в шпионаже.

– Чем больше у тебя силы, тем сильнее дар, – настойчиво повторил Ник. – Ты можешь гораздо больше. То, о чём даже не подозреваешь пока.

Я устало потёрла лоб и прикоснулась к горящим щекам. В голове путались мысли.

– Ну, хорошо. Допустим, я научусь, разовью в себе новые способности, смогу вытворять невероятные вещи. Допустим. Только зачем мне всё это?

– Чтобы познать себя.

Кажется, он удивлён моей непроницательности.

– Допустим, – нажала я голосом. – Я познаю себя полностью и без остатка. Что дальше?

– А дальше ты сама решишь, что делать. Увидев мир другими глазами, ты сможешь помогать людям. А может, напишешь книгу, которая не даст сойти с ума тем, кто только делает первые шаги на пути к познанию. И расскажешь всем, какие на самом деле домовые.

Печаль и ирония. Грусть и уверенность. Так явно и близко, что хотелось потрогать эти чувства, прикоснуться к Нику, чтобы увериться: это он только что сказал, а не показалось.

– Я не знаю, какими бывают домовые, Ник. Потому что ты… не очень похож на персонажей народного фольклора. И чем дольше мы знакомы, тем больше я понимаю, что, наверное, Анастасия ошиблась, назвав тебя маленьким лохматым существом. Тебе так хочется, чтоб люди узнали о твоём существовании? Наверное, это страшно, когда тебя никто не видит, не слышит. Когда для других ты – воздух, через который можно пройти и не заметить.

– Ты жалеешь меня, Мария. Не надо. Я не страдаю от того, что не вписываюсь в человеческое общество. Общаясь с тобой, я получаю всё, чтобы чувствовать себя живым и хоть кому-то нужным. И… мне нравится быть домовым. В этом звании есть что-то тёплое и настоящее.

Я ощутила: он рядом. Близко-близко. Протяни я руку – и смогу прикоснуться к нему. Услышать, как бьётся его сердце, уловить дыхание. Но я только покрепче переплела руки на груди. Не хотела разрушать оголённую откровенность и терять его, живого, как никогда.

– Я хочу помочь тебе узнать все глубины твоего «я», а взамен надеюсь обрести себя, – тихо-тихо льётся его голос, шуршит, срываясь на шёпот, и я превращаюсь в струну, что ловит каждый звук: – Что-то мучает меня, Маша. Не даёт покоя. Я пытаюсь вспомнить, но вижу только пустоту. Иногда я делаю что-то и понимаю: не знаю, откуда берутся умения или вырываются слова. Я часто объясняю тебе какие-то непонятные мне самому вопросы. Рвусь на части и не нахожу ответов. Есть только чувство, уверенность: ты поможешь мне справиться с этим. Мне нужна твоя помощь, поэтому и хочу, чтобы ты была сильной, очень сильной.

Я выдохнула судорожно и ещё крепче сжала пальцы. Внутри билась исповедь домового. Сильный и слабый одновременно. Не побоялся признаться в сомнениях и проблемах. Казалось странным, что он ничего не знает о себе. С ним – багаж двух лет, что прожил Ник в стенах этого дома. Наверное, это тайна, неподвластная ничьей воле и силе, но его откровение рвало неуверенность и распахивало настежь двери души. Перед таким трудно устоять.

Внезапно я замерла. Перед глазами всплыло видение, которое мучило и не давало покоя: полукруг свечей и силуэт высокого мужчины, что пел странную песню на непонятном языке.

– Ник. Тогда, во время болезни. Мне приснилось или это действительно было? Свечи, песня. Это был ты?

Он ответил не сразу. Я считала толчки сердца: раз, два, три… пятнадцать…

– Я думал, ты ничего не помнишь, – голос домового прозвучал тихо и приглушённо, словно он закрыл лицо руками. – Я отчаялся. Ты уходила всё дальше. И тогда со мной что-то случилось. Я почти ничего не помню. Очнулся на рассвете в твоей постели и долго не мог прийти в себя. Ты рядом. Тёплая и живая. И это самое главное. Я выскользнул из твоих объятий и поклялся, что никогда не вспомню об этом. Я должен был сделать так, чтобы спасти тебя.

– До сегодня я считала случившееся сном, больным воображением, - заговорила тихо, осторожно вдыхая воздух, что пах эмоциями. Не хотелось расплескать, растратить это ощущение зря. – Наверное, ты совершил какой-то ритуал, что знал в прошлом. В том прошлом, которого не помнишь.

– Я мучился. В памяти почти ничего не осталось. Смутное пятно, не более.

– Зато я всё помню.

– Расскажи, если сможешь.

Его руки коснулись моих. Осторожно освободили напряжённые кисти из крепкого переплетения на груди. Я так сжимала сложенные руки, что занемели пальцы. Горячие ладони прошлись нежно, поглаживая и успокаивая. Покалывание и щекотка, почти неощутимая вибрация. Подушечками пальцев потрогала кольца. На каждом пальце. Кое-где, кажется, по два. Сердце грохотало барабанным боем, кровь пульсировала в ушах, щеках, губах. Мелькнула мысль: я стояла бы так вечно. В хрупкой, как яичная скорлупа, тишине. В пушистых, как цыплёнок, волнах почти невесомого единения.

– Ты стоял в полукруге зажжённых свечей и, раскачиваясь, пел песню. Я не знаю, на каком языке. Наверное, никогда не слышала ничего подобного.

Прошептала тихо, но каждый звук пугливо нырял в тишину, что шла трещинами и разваливалась на кусочки.

– Стоял и раскачивался? Ты меня видела? – глухо, взволнованно, по-настоящему горячо. От слов и близкого дыхания.

– Да. Но только силуэт. Мелодия сложная. Не запомнила. Да и не смогла бы в том состоянии. Потом ты лёг ко мне – и стало тепло.

Ник тяжело вздохнул.

– Нет. Ничего не помню. Не могу нащупать нить, которая приведёт к разгадке.

– Ничего, Ник. Мы справимся. Я попробую помочь тебе. Если у меня, конечно, получится.

Пальцы Ника с благодарностью сжали мои ладони. К горлу подступил ком. Захотелось плакать.

– Поздно. Давай отдыхать, – пробормотала, сдерживая слёзы.

Руки домового, помедлив, опустились. Я услышала его вздох, а затем –удаляющиеся шаги.

Солёные капли повисли на ресницах. Я судорожно сглотнула и опустилась в кресло.

Жизнь снова делала крутой вираж. Я чувствовала это и доверилась судьбе. Я не могла оставаться в уютном коконе. Душа всё равно рано или поздно рванула бы вперёд. Какая разница – раньше или позже? Но это случилось бы.

Жила во мне какая-то непреодолимая тяга отдавать себя без остатка, помогать и сострадать. Я нуждалась во встряске, постоянном ощущении, что жизнь проходит не зря. Всё это зрело внутри и, наконец, от слов Ника обрело форму, вылепилось, как амфора в руках гончара. Странный домовой помог разобраться, и я не собиралась отступать и прятаться.

Я поднялась и в который раз посмотрела в окно. Город засыпал, убаюканный тихим ветром и скрипом деревьев. Огней становилось с каждой минутой всё меньше и меньше. Сон сковывал улицы, дома, дороги. Но кое-какие окна продолжали светиться, точно маяки, зажженные, чтобы корабли человеческих душ шли на этот свет и не разбивались о камни обыденности и равнодушия.

Я бесцельно бродила по дому, пытаясь разобраться в своих мечущихся мыслях. Рыжий Антон следовал за мной по пятам и тёрся об ноги. Он словно чувствовал моё волнение и тревогу перед неясным будущим. В конце концов, он уснул на коврике в прихожей, свернувшись пушистым тугим клубком. А я продолжала бродить.

Обессилев, я на цыпочках вошла в спальню. Прислушалась к мерному дыханию спящего Ника. Не знаю, что двигало мною, но, затаив дыхание, я неслышно проскользнула в комнату и, подойдя к невидимой кровати, кончиками пальцев с безотчетной нежностью провела по лицу домового. По тёплой и гладкой щеке. И этот жест, и теплота кожи Ника странным образом успокоили меня. «Всё будет хорошо», – мысленно, как заклинание, произнесла я и выскользнула вон.