Часть 2. Глава 11

Заканчивался март. В воздухе чувствовалось приближение весны. Снег то выпадал, то таял; солнце с каждым днем светило ярче. Звенела капель, птицы возбужденно щебетали, пахло свежестью и сырой землей.

Именно в эти дни конца марта Ольга встала на ноги и, вначале неуверенно, держась за стенки, начала ходить. Игнорировать такое событие я не могла, и поэтому в субботу решила сходить в гости. Испекла торт, купила цветы и в полдень прибыла к Иноковым.

Как всегда, меня встречали бурно, всей семьей. Вот только Володя стоял в стороне, наблюдая за всеобщим помешательством. За месяц, что я его не видела, он подрос, немного похудел и выглядел совсем взрослым.

Ольга впервые подошла ко мне самостоятельно, и мы долго обнимались, одновременно плача и смеясь от счастья. Хорошо хоть торт Юрий Владимирович предусмотрительно забрал у меня из рук, а то его постигла бы та же участь, что и бедных тюльпанов – они упали на пол. Борман непременно разорвал бы их на мелкие кусочки, если бы вопли близняшек не отогнали пса от букета.

Я стойко принимала справедливые упрёки, улыбалась и радовалась: мне их по-настоящему не хватало. Ольга пожурила за долгое отсутствие и сетовала, что я даже не осталась на корпоратив в честь Восьмого марта, хотя в подготовке принимала посильное участие.

– У меня очень много дел, – оправдывалась, зная, что не смогу ничего объяснить, но, правда, Иноковы тактично ни о чём не расспрашивали.

– Ну, девочки, не грех выпить по капельке за успех! – сказал шеф, откупоривая бутылку шампанского.

Весёлый, взбудораженный, прядь небрежно падает на лоб. Совсем мальчишка, а не строгий босс. С Володькой как старшие братья.

– Я не пью, – поспешно накрыла свой бокал рукою.

Иноковы переглянулись, но уговаривать не стали.

– Тогда кофе, – предложила Ольга.

– Лучше чай, – пробормотала беспомощно, чувствуя себя неловко.

О, эта долгая пауза, недоумение на лицах, пока клан Иноковых переваривал ряд моих отказов.

– Марина, кажется, полностью поменяла привычки, – нарушил молчание Володя.

Он прищёлкнул пальцами, словно его «осенило»:

– Может, ты беременна? – он задал вопрос с деланной бравадой, но я чувствовала дрожь и горькое отчаяние в спутанных мыслях мальчишки.

Стало жарко от удушливой волны. Старшие члены семьи смотрели с тревогой.

– Такое могло прийти в голову только тебе, – выдавила из себя, понимая, что так думают все. – Уверяю, это ничем не обоснованные догадки. После болезни я веду другой образ жизни. Слежу за своим здоровьем. По-моему, это нормально.

Они глядели во все глаза. Заботы Ника и режим сделали своё дело: я перестала быть болезненно-тощей, округлилась в нужных местах. Наверное, мне не поверили, но спрашивать ни о чём не стали.

Засуетилась Ольга, завозились Вика и Анжелика, подвизгивал любвеобильный Борман. Неловкость спала, как шелуха, но я чувствовала её шуршание под ногами отголосками всеобщей растерянности.

Пили чай, хвалили мой тортик, делились новостями. Какие они всё же замечательные – нерушимый клан Иноковых, способный защитить и уберечь, не задавать лишних вопросов. Принять, как есть, без условий и оговорок.

Я вышла от них умиротворённая, но не остывшая от напряжения. На повороте меня догнал Володя.

– Марина, извини, – выпалил он, задыхаясь от быстрого бега.

Я смотрела ему в лицо, в глаза, потемневшие от боли.

– Я не сержусь, Володь. Это всего лишь догадка, которая могла быть правдой. Не расстраивайся, всё нормально.

Я заботливо запахнула Володину куртку.

– Беги домой, а то простудишься, – легонько подтолкнула его в направлении к дому, а сама зашагала прочь не оборачиваясь.

Природа кричала о весне. Город стоял в лужах, мокрый и облезлый, как бездомный кот. Я вдыхала сырой воздух и хотела бродить, наблюдая за пробуждением мира от зимней спячки.

Под ногами хлюпали лужи, чавкала грязь, а я подставляла ладони под летящие капли, что падали подобно слезам невидимой красавицы, заточённой в тающие сосульки.

Жарко припекало солнце. Я сорвала с головы вязаную шапочку и сунула её в карман куртки. А потом, поддавшись порыву, вытянула шпильки, удерживающие строгий узел. Встряхнула головой – волосы рассыпались по плечам тяжёлой волной. Я подставляла лицо ветру и смеялась, чувствуя, как лёгкость пронизывает тело, словно солнце, запутавшееся лучами в прядях.

На мгновение почувствовала себя частичкой природы, сгустком энергии, комком плоти, что причудливо вылепил Создатель. Внутри пело животное начало, первобытное и языческое, – новая сторона моего «я», которую я открыла с удивлением и благоговением.

Я стояла посреди тротуара с высоко поднятой головой, греясь в лучах солнца. Хотелось вопить и прыгать, чтобы выплеснуть наружу избыток энергии, что бурлила и кипела во мне.

Сдержалась, заметив, что прохожие останавливаются и смотрят на меня. Весело, с интересом, с восхищением. Я подавила желание рассмеяться и, засунув руки в карманы, не спеша, побрела дальше.

Я не удивилась, когда кто-то положил руку на плечо. Наверное, это один из тех мужчин, что рассматривали меня. Нет агрессии в этом жесте, нет похоти. Только интерес. Обернулась, готовая вежливо отшить.

Это и впрямь был мужчина. Язык не поворачивался назвать его пожилым, хотя даже на первый взгляд видно, что большая часть жизненных бурь для него давно позади. Скорее – древний, благородный, ухоженный и холёный. «Старый аристократ», – мелькнула в мозгу расхожая фраза, но она как нельзя лучше подходила к этому человеку.

Высокий и худой, как металлический стержень. Прямой и несгибаемый. В развороте плеч чувствовались твёрдость и внутренняя сила. Дорогая одежда: белоснежный мягкий шарф на шее, чёрное длинное пальто, отутюженные, без единой морщинки тёмно-серые брюки и сияющие чистотой (это в такую-то грязь!) ботинки.

Он стоял передо мной без шляпы, его белоснежные, чуть длинноватые волосы трепал ветер. Огромный лоб с прожилками синих вен. Длинный прямой нос с хищно вырезанными ноздрями. Сеть сине-красных капилляров, тонкие бескровные губы, скрывающиеся под полоской белоснежных усиков. И глаза – холодные льдинки, выцветшие от времени и невзгод, с чётко выделяющимися желтыми склерами, что, точно медузы, расползались по белку.

Рука, сжимавшая мёртвой хваткой моё плечо, неожиданно сильная, с длинными узловатыми в суставах пальцами, оплетённая канатами выпуклых тёмных вен. На безымянном пальце красуется массивный перстень из белого металла, усеянного мелкими стекляшками. Приглядевшись, я поняла, что камешки составляют причудливую монограмму, рассмотреть которую я не успела.

Старик смотрел на меня немигающим бесстрастным взором, словно оценивая. И этот холодный, ощупывающий взгляд слегка напрягал.

– Вы что-то хотели? – как можно вежливее поинтересовалась я.

Глаза мужчины дрогнули, а губы растянулись в подобие улыбки.

– Штейн, - выдохнул он надтреснутым старческим голосом.

– Мы разве знакомы? – я не удивилась, но чувствовала, что продолжаю испытывать неловкость от пристального взгляда белесых глаз.

– С вами, юная леди, – нет, – древний дед говорил медленно, словно тщательно подбирая слова. Я машинально отметила легкий, едва заметный акцент. – Но в том, что вы – Штейн, я не имею ни малейшего сомнения, – продолжал седой аристократ, – та же осанка, поступь королевы, что не замечает подданных, черные глаза и… волосы, моя милая. Ваши чудные штейновские волосы, спадающие до талии. Когда я увидел, как вы распускаете тугой узел, у меня уже не оставалось сомнений, дорогая.

Его надтреснутый, как сук древнего дуба, голос царапал слух, но поражал трезвостью суждений: этому мастодонту, наверное, лет сто. Уважая его старость, я не стала копаться в его мыслях, хотя меня так и подмывало это сделать. Я вежливо ждала, что последует дальше.

– Вы не удивлены? Впрочем, даже если подобное чувство посетило вас, настоящая Штейн никогда не унизится, чтобы это показать. Ещё одно подтверждение, что я не сплю.

Старик разразился сухим лающим смехом, обнажая ряд безупречных, неожиданно белых зубов. Его усики подёргивались при каждом звуке-кашле.

– Скорее всего, Анастасия изменила-таки собственное мнение о браке и родила наследников.

Вот уж точно: я совсем не удивилась, услышав имя несравненной бабушки Штейн. Наверное, не было человека в этом городе, который бы не знал её.

– Нам пора познакомиться, – продолжил монолог старый аристократ. Он отпустил, наконец, успевшее одеревенеть под его пальцами предплечье и, протянув руку, представился:

– Антоний Евграфович Бортнев, самый близкий друг детства и юности Анастасии Штейн. Вы, как я догадываюсь, ее внучка?

– Марина Штейн, – представилась я, вкладывая ладонь в цепкие пальцы нового знакомого, – двоюродная внучка Анастасии Штейн, родная дочь ее племянника. Анастасия так и не изменила своего отношения к браку и замуж не вышла. Хотя, если разобраться, я действительно являюсь ее наследницей. И по духу, и по крови.

– Вот как… – он еще раз цепко осмотрел меня с головы до пят. – В общем-то, это не играет никакой существенной роли. Вы – здесь, значит она действительно любила вас. Я не видел Анастасию многие годы. Почти семьдесят лет прошло. Целая жизнь.

Мужчина задумчиво потупил взор, витая где-то в воспоминаниях. Все это время он продолжал стискивать мою руку, не желая отпускать. Через минуту он встрепенулся и предложил:

– Нам надо отметить это событие. Такая неожиданная встреча. Надеюсь, вы не откажете старику? Здесь неподалеку есть довольно уютное кафе, где мы можем посидеть и поболтать немного.

Я машинально кивнула, хотя точно не знала, чего хочу: удовлетворить любопытство или уйти домой.

– Тогда прошу, – небрежно махнул он в сторону чёрной блестящей машины, что диковинным заграничным жуком резко выделялась на фоне грязной, размытой дороги.

Я осторожно села в салон автомобиля и успокоилась, окутанная запахом дорогого табака и кожи. Антоний Евграфович сел рядом и отдал краткий приказ водителю, который скорее напоминал огромного быка, нежели человека: его широкие плечи закрывали почти весь передний обзор.

– Это Майкл, мой шофер, – кратко пояснил новый знакомый. Я сочла за лучшее промолчать. Через несколько минут машина мягко притормозила возле кафе с экзотическим названием «Манго».

Старик предупредительно открыл дверцу и подал руку, помогая выйти. Такая непривычная галантность. Мой кавалер провёл меня в почти пустой зал кафе, усадил за столик и заказал мороженое (от всего остального я вежливо отказалась).

– Ну а я, с вашего позволения, милая дама, выпью рюмочку настоящей русской водки.

На столе появился маленький графинчик, какая-то закуска.

– Если вы не против, я закурю. Мои няньки разрешают выкуривать не больше одной сигары в день, и обычно я делаю это вечером, но сейчас особый случай. Надеюсь, вы меня не выдадите.

Я молча кивнула, с интересом наблюдая, как старик любовно раскуривает толстую сигару, наслаждаясь каждой затяжкой. Он удобно уселся на стуле, вытянув под столом длинные худые ноги. Сквозь выпускаемый колечками дым он продолжал рассматривать меня. Тщательно и скрупулезно. Меня, правда, это уже не раздражало.

– Как прихотлива судьба. Анастасия любила детей и была создана, чтобы стать матерью. Но судьба, милая моя, у каждого своя. А вы очень похожи на нее, детка. Очень. Я помню ее совсем молодой. Может, чуть постарше, чем вы сейчас.

– А я тоже видела вас, – неожиданно вспомнила я. Антоний Евграфович удивленно поднял вверх белые кустистые брови. – У Анастасии осталось много фотографий. Я люблю рассматривать их. Там есть и вы. Только очень молодой.

Он разразился лающим смехом.

– Не удивительно, дорогая. Не удивительно. Было время, когда мы с вашей бабушкой не разлучались. Я тайно любил ее многие годы. И глупо надеялся, что когда-нибудь… Но мечты так и не сбылись. Анастасия подарила сердце другому, а он разбил его на мелкие кусочки, исчезнув из ее жизни.

– Яков Палецкий, – уточнила я, хотя заранее знала ответ.

Старик еще раз окинул меня изучающим взглядом.

– Вот уж не думал, что вы знаете эту историю.

– А я и не знаю. Вернее, догадалась, – поспешно добавила, пытаясь придумать нечто более правдоподобное, чем объяснение, что увидела отрывки жизни сквозь призму рубиновых сережек.

– Да это уже и не важно, – вяло махнул рукой Антоний Евграфович, – все это такая древность, покрытая толстым слоем земли, не то что пыли. Мне девяносто восемь лет, детка. Я уже одной ногой в могиле, поэтому можно копаться в воспоминаниях и прошлом. Это никак не может навредить, поверь. Несмотря на возраст, у меня крепкое сердце и, слава Богу, ясный ум. Я рад, что уйду из жизни в здравой памяти. Для меня это важно. Много лет назад я покинул эту страну, потому что знал: жизнь закончилась бы для меня, если б я остался. Я умолял Анастасию уехать со мной, но она не захотела. Слава Богу, чаша лагерей и пыток миновала ее. Наверное, потому, что она исчезла, затерялась в этом городишке, где повстречалась с Яковом. Я знаю: она не струсила, просто порвала всё, что ее связывало, и уехала жить в то место, где была безмерно счастлива когда-то. А я, словно дым, растворился в этом мире. Потерял родину, но остался жив. Более того – преуспел. Я очень богат, детка. Правда, так и не женился. Но у меня был сын. Родной, хоть и внебрачный. Небеса случайно подарили мне эту радость. К сожалению, он умер восемь лет назад. Теперь я души не чаю в любимой внучке. Ей семнадцать. И она – прелесть.

Я заметила, как потеплели глаза аристократа, и тихо порадовалась вместе с ним. Он тряхнул седою гривою волос и добавил:

– Что-то я разболтался сегодня. Надоел вам, наверно.

– Что вы, – горячо возразила я, – напротив. Мне очень интересно все, что связано с Анастасией. Да и вы тоже интересны, – неуклюже сделала комплимент.

Старик, улыбаясь, приподнял несуществующую шляпу.

– Благодарю, леди. Не думал, что могу еще нравиться столь молоденьким особам. Я ведь долгие годы искал вашу бабушку. Негласно, правда. А потом меня осенило. Я вспомнил об этом городе, как оказалось, немного поздновато. Анастасия и тут умудрилась ускользнуть от меня. Теперь уже навсегда. Я так обрадовался, узнав, что она жива. Представлял нашу встречу, длинные, долгие разговоры о прошлом… Н-да… А потом она неожиданно умерла. Хотя, что уж тут неожиданного, в таком-то возрасте. Я клял себя, что не связался с нею раньше, не написал письмо, не позвонил… Мне хотелось, дураку, сделать сюрприз.

Антоний Евграфович рассеянно запутался пальцами в своих волосах, и хотя его лицо оставалось бесстрастным, в глазах мелькнули боль и отчаяние глубоко скорбящего человека.

– Но я все же приехал сюда. Пусть спустя какое-то время… Мне надо привыкнуть к мысли, что Анастасии больше нет. И вот решился. Приехал в этот город, чтобы навестить ее могилу, поговорить немного… Я стар, и моя жизнь уже ровным счетом ничего не стоит. Дела давно ведет племянник, я только изредка контролирую его. Денег моим близким хватит очень надолго. И поэтому решил оставить всё. Приехал сказать Анастасии, что остаюсь здесь. Умирать. И хочу, чтобы похоронили меня рядом с ней. Два глубоко одиноких человека должны быть рядом хотя бы в смерти.

Сердце сжалось от боли. Я смотрела на этого несгибаемого старика, и не хотелось, чтобы он умирал.

– А ваши близкие? – прохрипела я неожиданно севшим голосом. – У вас ведь есть племянник, внучка.

Мужчина безразлично сдвинул плечами:

– Их родина – там, а моя – здесь. Каждое дерево должно находиться там, где его корни. Мой сын родился, вырос и умер в другой стране. Моя внучка не знает языка, на котором мы говорим. Какая разница, где будет обглодано тело? Это для меня важно, чтобы на крышку гроба упала родная земля. Тем более, если рядом будет Анастасия. Вы не поверите, моя хорошая, всю дорогу сюда я вспоминал детство и Асю. И вдруг, всего лишь после двух дней моего пребывания здесь, увидел ее: живую, смеющуюся и бесконечно молодую. Мое сердце разорвалось бы, не будь оно столь надежным. В первую секунду показалось, что я сошел с ума.

Антоний Евграфович вновь ослепительно улыбнулся. Уловив мой взгляд, он улыбнулся ещё шире:

– Детка, в девяносто восемь лет не бывает таких зубов, поверь мне. Я наполовину состою из протезов. Если я хорошо сохранился, то это только частично моя заслуга. Хорошее питание при четко сбалансированной диете, ежегодный отдых на курортах и… много денег на оплату медицинских страховок. Сейчас разве что мозги новые не вставляют, а так – пожалуйста. Да и Бог здоровьем меня не обидел, должен заметить. Ну ладно, – резко переключился старик, – о себе я наболтал чересчур много, а ты, молчунья Штейн, так ничего и не рассказала, – он плавно перешел на «ты».

Я пожала плечами, задумчиво помешивая ложечкой мороженое.

– Рассказывать особо нечего. Я здесь тоже недавно. Анастасия завещала мне дом. Вот я и приехала жить сюда после того, как она умерла. А до этого мы не виделись несколько лет. Я жила с родителями, и до тринадцати лет Анастасия каждое лето приезжала к нам. Ко мне, – поправилась я, потому что это было правдой. – А потом мы переписывались. Она почему-то не желала, чтобы я приезжала к ней в гости.

– Узнаю Анастасию. Наверное, ей было так лучше пережить разлуку с тобою. Как она умерла?

Резкий вопрос больно ранил меня. Я не могла сказать всей правды.

– Меня, к сожалению, не было рядом. Я… в то время сама находилась на грани между жизнью и смертью, а пока приехал сюда папа, Анастасии не стало. Говорят, у неё не выдержало сердце. Неожиданный и сильный приступ.

Антоний Евграфович испытывающе посмотрел на меня, и, чуть помедлив, согласно кивнул:

– Неожиданный и сильный приступ. Понимаю. И как раз в то время, когда ты сама чуть не умерла. Занятно, не так ли?

Я замерла от прозорливости старика. Пальцы неожиданно дрогнули, ложка со звоном полетела на пол.

– Ты могла бы рассказать историю полностью, детка. Но, видимо, это чересчур больно для тебя, раз ты так тщательно подбираешь слова. Я старый, моя дорогая, но еще не маразматик. И однажды наблюдал подобный случай в её жизни. Правда, тогда она была молода и сумела выкарабкаться, но…

Я смотрела на мужчину во все глаза и чувствовала, как кровь отхлынула от щек. Стало нестерпимо холодно. Ногти покрылись синевой, и хотелось похлопать себя по лицу. Сердце глухо и неровно билось в груди.

– Тебе плохо, милая? – участливо поинтересовался Антоний Евграфович.

– Нет, ничего. Продолжайте, – я немного успокоилась.

Он побарабанил пальцами по столу, опрокинул рюмку водки, закусил лимоном и, собравшись с духом, продолжил:

– Я, наверно, не в праве разглашать эту тайну, раз ты ничего о ней не знаешь, но думаю, Анастасия простит меня. Это случилось давно, где-то в конце тридцатых годов. Анастасия любила Якова, а я страдал молча, не подавая виду. Якова я ненавидел всей душой только потому, что он украл у меня Анастасию. Конечно, тогда я не мог здраво рассуждать, а среди других людей нас считали хорошими друзьями.

Да, я завидовал ему, – вздохнув, нехотя признался Антоний Евграфович, – ведь он, как и Анастасия, был уникален в своем роде. Художник и математик, причем две ипостаси каким-то чудом уживались в нем полностью. Скорее всего, даже дополняли. Он мог складывать, умножать, делить, вычитать в уме любые цифры. В течение нескольких секунд. Что греха таить: Анастасия и Яков были прекрасной парой. Яркой, индивидуальной, необычной.

Они встретились здесь, в этом городке, на выставке картин молодых художников. Уж не знаю, кому стукнуло в голову проводить такое мероприятие в провинциальном местечке… Но это не важно. Они встретились – и всё. Началась новая эра. Правда, продлилась недолго. Мы разъехались по разным столицам, и Яков больше не вернулся.

Анастасия не верила, что он ее бросил. Чувствовала: что-то не так. Но тогда мы могли лишь смутно догадываться о причинах. Ася ждала ребенка, и я уговаривал ее выйти за меня замуж, но она отказывалась. Мы поехали за Яковом вслед, но так ничего и не узнали: Он исчез. Анастасия была измучена, с большим животом, с темными кругами под глазами.

Потом ей стало плохо. Невыносимо, жутко, без причины. Она кричала и билась в беспамятстве. И теряла ребенка. Мне с трудом удалось отправить ее в больницу, а она цеплялась за меня помертвевшими пальцами и шептала одно и то же: «Яша… Смерть… кровь… боль…». Я думал, что ей уже не оправиться. Двое суток бродил вокруг больницы, но никто ничего вразумительного мне так ничего и не сказал.

За это время я похоронил её маленькую девочку и всерьёз тревожился за здоровье Аси. Через двое суток она пришла в себя, а через неделю её, черную, худую, с мертвыми, пустыми глазами выписали. Она была тиха и молчалива. Почти двое суток безвылазно просидела в комнате, курила одну папиросу за другой, забывая про сон и еду. Затем, словно очнувшись, посмотрела на меня вполне осмысленным взглядом и прошептала:

– Якова больше нет. Увези меня отсюда.

О ребенке она и не вспоминала. Я думал, она забыла. Но нет. Боль ее была столь сильна, что в то время Ася не могла говорить об этом. Много позже она спросила о ребёнке. Я говорил и смотрел в лицо, словно высеченное из камня. И по мере моего рассказа, черты её смягчались и разглаживались, а под конец она так лучезарно улыбнулась, что слова застряли у меня в глотке. Ася покачала головой, уловив мой полный ужаса взгляд:

– Я не сошла с ума, Граф, (так она ласково дразнила меня из-за отчества) ты не знаешь одной вещи: тот ребенок, которого ты похоронил, не мой. Я родила сына, мальчика. И он жив. Кричал громко, голосисто. Не знаю, что там произошло. Возможно, кто-то родил мертвого ребенка, и врачи, думая, что я ничего не помню и не соображаю, подменили детей. Но я всё помню. Слава Богу, мой мальчик жив.

Анастасия не стала искать ребёнка. В сущности, доказать она ничего не смогла бы, но радовалась, зная, что где-то живет и растет ее сын.

Вот такая история, Марина, – задумчиво закончил свой рассказ Антоний Евграфович. Потом он снова пристально посмотрел на меня.

– Я ведь знаю все, лапушка. Все об Анастасии. Не зря мы были не разлей вода до той поры, пока я не убежал. Я знаю обо всех её причудах. И ты, наверное, тоже. Да что там знаешь – ты сама такая же. Я ведь прав?

Я только молча кивнула. Старик удовлетворенно кивнул мне в ответ.

- Как видишь, я и тут не ошибся. Ну что, лапушка, пора уходить, засиделись мы тут, – он положил на стол деньги, бодро поднялся на ноги и подал мне руку, – надеюсь, мы еще увидимся. Завтра я собираюсь навестить Анастасию, и ты можешь составить мне компанию.

– Конечно, Антоний Евграфович. Завтра – воскресенье. И я обязательно пойду с вами.

Мужчина рассмеялся и пролаял:

– Поедешь, голубушка, поедешь. Пешком я теперь практически не хожу. Сейчас мы с Майклом отвезем тебя домой, а завтра, к десяти часам, подъедем. Заодно и посмотрю дом, где жила моя Ася.

– Вы можете сделать это и сегодня, – тихо сказала я.

– На сегодня впечатлений более чем достаточно, – покачал головой старик, – знаешь, как надо смаковать хорошее вино? – его губы растянулись в бескровной улыбке, а в глазах промелькнула хитринка. – Совсем понемногу, растягивая удовольствие, чтобы полностью насладиться ароматом. Вот так и события: всего по чуть-чуть, чтобы острота восприятия не притуплялась.

С этими словами мой новый знакомый вывел меня из кафе. Мы молчали, каждый погруженный в свои мысли. Я не могла отойти от необычной встречи, а Антоний Евграфович, скорее всего, вновь вспоминал о прошлом. Мы тепло распрощались, когда машина остановилась у моего дома. Я вышла и махнула вслед уезжающему авто.