Часть 2. Глава 12

Только открыла дверь – и сразу же уткнулась в каменную грудь Ника. От неожиданности взвизгнула, попыталась отпрянуть, но его ладони придержали меня за плечи.

– Ник? Ты меня напугал, - выдохнула и попыталась вывернуться из его рук, но стояла, как в слишком узком проёме – застряла, обездвиженная, намертво.

– Я беспокоился. Где ты была?

А по голосу и не скажешь. Бездушные роботы и то эмоциональнее. Только крепко сжатые на предплечьях пальцы о чём-то говорят. Попыталась улыбнуться и пошутить, но не успела.

– От тебя несёт табаком. Где ты была?

Горячие ладони – кажется, я чувствую их даже сквозь куртку – и холодный голос. Рванулась что есть силы, руки Ника неожиданно отпустили меня, и от этого я чуть не упала. Хорошо, что за спиною дверь. Очень хорошо: можно опереться, но нельзя убежать.

– Я не курила, если ты это хочешь знать.

Я таки улыбнулась, не понимая, что всё это значит.

– Это очевидно, – сказал он бесцветно, – ты была с мужчиной. Ушла к друзьям, а на самом деле была с мужчиной.

Улыбка, словно приклеенная, стягивала щёки. Что-то знакомое в воздухе. Его ровный тон сбивал с толку, а волны чувств бились так, что могли сшибить с ног. Сжала ладонями виски, закрыла глаза, вдохнула глубоко, пытаясь понять.

Он ревновал? Он ревновал. Мысль толкнулась, как живое существо, прокатилась из головы в горло и проложила горящий след в груди. Я, не веря, распахнула глаза и уставилась в одну точку. Встрепенулась, услышав звук – изнутри рвался невольный смех.

Ну, конечно. Вернулась поздно. Растрёпанная, пахнущая табаком. Что ещё он мог подумать?

– Может, ты перестанешь смеяться?

Из него можно мечи ковать. Каков градус нужен, чтобы раскалить добела и заставить гнуться?

– Может, прежде надо выслушать человека? – очень мягко возразила я. Кошачья лапка со спрятанными коготками.

Я отлепилась от двери, сняла верхнюю одежду и с гордо поднятой головой прошагала в комнату. Я знала: он идёт следом. Посреди комнаты резко обернулась и отрывисто высказала всё, что крутилось в голове:

– Во-первых, я не твоя собственность и не обязана отчитываться, где, куда и с кем. Во-вторых, у меня есть жизнь помимо этого дома. И она останется! В-третьих, я действительно была с мужчиной, – я перевела дух и заодно устроила мстительную паузу. – Это друг детства и юности Анастасии – Антоний Евграфович Бортнев. Мы посидели в кафе, поговорили. Надеюсь, ты удовлетворён? Мужчине, к которому ты меня тут ревновал, девяносто восемь лет.

– Я ревновал? – тон тот же, но напряжение спало. Если бы не его накатанная ровность, подумала бы, что он смутился.

– Да, – ответила жёстко.

– И как не совсем человек не имею на это права.

Опять вспыхнуло строптивое возмущение, которое нельзя пощупать, но можно ощутить всем телом. Какая муха его укусила?

– Не в этом дело, – попыталась возразить спокойно.

– В этом, Мария, – бесстрастно перебил Ник.

– Мне плевать, почему ты сейчас упрямо пытаешься раздувать обиду, для которой нет никаких причин.

Вихрь перепалки всегда захватывает двоих: нет времени остановиться и подумать, взвесить слова. И летят они, острые и безжалостные, ранят и оставляют следы.

– И на меня тебе тоже плевать.

Холодное бездушное упрямство!

– Ты не слушаешь меня! – крикнула, чтобы достучаться.

– Почему же. Очень внимательно тебя слушаю. Тебе плевать на меня. Ты хочешь жить отстранённо, независимо и гордо. Все рядом, но никто по-настоящему не близко. Как Анастасия: загородиться высоким забором и никого не пускать в свой мир. Как будто это спасёт от потрясений и боли. Защитит.

Ярость хлестнула по щекам и вырвалась первобытным рыком из глотки. Я сделала два стремительных шага вперёд, столкнулась с домовым так сильно, что вышибла из себя дух. А пока переводила дыханье, Ник продолжил, как ни в чём ни бывало:

– Ты забываешь, что у других, даже не совсем людей, тоже есть чувства. И ещё…

Он вдруг нежно обнял меня за плечи. Я почувствовала его дыхание на щеке. Попыталась отпрянуть, но было поздно: губы Ника прикоснулись к моим. Нежно. Горячо. Взрывоопасно. Поцелуй перетёк в меня, как тягучее расплавленное золото. Я задохнулась. Внутри словно что-то взорвалось, и я, обмякнув, не стала сопротивляться.

Нет ничего вокруг – только медленные узоры его обжигающих губ. Привораживают и затягивают, ведут за собою, стирая трещины обид. Нет ничего вокруг – только полнота поцелуя, способного уничтожить пустоту.

Миг. Вспышка. Дрожащие колени. А ещё через секунду я стою посреди комнаты одна, в обнимку с пустотой, жалкая и раздавленная.

Провела дрожащими пальцами по вспухшим губам. Горячо. Так горячо, что можно обжечься. Я целовалась с домовым. И мне это нравилось.

Мысли, как испуганные маленькие лани, мчались, спотыкаясь, сталкиваясь и обгоняя друг друга. Ему таки удалось выбить меня из колеи.

Я рухнула в кресло. Всё во мне будто затормозилось. Ничего не понимала. Пустота звенела тонко, как хрусталь, грустно, как беспризорный ветер на закате. Кажется, я задремала и очнулась от позвякивания посуды. Передо мной на маленьком столике стоял ужин.

– Ешь. Ты почти ничего сегодня не ела.

Голос Ника звучал спокойно. Как всегда. Точно ничего и не было. Аппетит отсутствовал, но я покорно начала ковыряться в тарелке. Молчание давило, но говорить не хотелось.

– Завтра я еду с Антонием Евграфовичем на кладбище. К Анастасии, – выдавила из себя слова, чтобы не сидеть в пустоте.

– Да, конечно. Делай, что хочешь.

Покорно, без эмоций. Может, он всё-таки робот?

Не знаю, какой дьявол в меня вселился, а только я в сердцах швырнула ложку. Ударившись о край столика, она соскочила на пол. Хоть какой-то звук – живой и настоящий!

– Я тебя придушу! – взвизгнула, не узнавая ни себя, ни собственного голоса.

– С большим удовольствием подставлю тебе шею, Маша.

Почувствовала, как голова домового легла мне на колени, и я сдулась. Захотелось погладить его по голове, как маленького. Непроизвольно сжала руки в кулаки.

– Я не хочу ссориться, – проговорила устало. – Прости меня за всё. Я не права.

– Я тоже, – голос Ника звучал тихо, еле слышно. Его дыхание проникало сквозь ткань джинсов.

Неожиданно я всхлипнула и слёзы закапали часто, как внезапный дождь.

– Ну что ты, Маша, не надо, – бормотал он и вытирал ладонями мои щёки. И голос… такой человеческий, тёплый, как его ладони. Я сползла с кресла.

Мы сидели на полу, обнявшись, как потерянные дети. Он успокаивал и бормотал какие-то слова. Похлопывал по спине, как будто убаюкивал, заставляя забыть обиды и непонимание. Затем я примостилась у него на коленях и дышала, прижавшись щекой к груди.

Рука жила своей жизнью: поднялась и прикоснулась к лицу Ника. Я провела ладонью по щеке. Тёплая кожа. Гладкая-гладкая. Никакой бороды, лохматости или щетины. Пальцы помнили: однажды я уже касалась его. Разве можно остановиться? Я ощупывала, как слепая. Крепкий подбородок, большой рот, горячие губы, высокие скулы. Пушистые ресницы и длинные брови. Высокий лоб. И ни единой ямочки, шероховатости или изъяна.

– Надеюсь, тебя не напугала моя волосатость? – прошептал домовой. Лёгкая ирония и чуть дрогнувшие в улыбке губы.

Я замерла и закрыла глаза от неожиданности. Сердце грохотало в ушах, заглушая тихий смех Ника. Хотела встать, но его руки удержали меня.

– Посиди ещё немножко, – попросил, осторожно убирая прядь с моих глаз. – До волос ты так и не дошла, - и, взяв мою ладонь, потянул к голове. – Только не пугайся. – предупредил, но я всё же вскрикнула: пальцы пробежались по гладко зачёсанным наверх волосам и наткнулись на косу. Толстый канат. Ухватила рукой и потянула на себя. По длине почти как у меня.

– М-м-м… – протянула невразумительно.

Тихий смех летел в ответ, согревая

– Надеюсь, не показался тебе страшным?

– Я тоже на это надеюсь, – улыбнулась я и поднялась на ноги. – Всё, на сегодня откровений хватит. Как говорит Антоний Евграфович, всего должно быть в меру, иначе события теряют свою остроту и свежесть.

Так приятно слышать его смех. Знать, что размолвка в прошлом. Дышать легче, как будто разжалась пружина внутри и отпустила сердце.

– Я проголодалась, – призналась застенчиво.

– Я тоже. Ничего не ел целый день.

– Переживал.

– Переживал, – легко согласился Ник.

Мы ужинали на кухне. Ели прямо из кастрюли. Смеялись и шутили. Словно ничего не случилось.

* * *

Утром я проснулась пораньше. В десять должен заехать Антоний Евграфович. Ник уже колдовал на кухне. Неутомимый мой домовой. Не понятно, когда он отдыхает. Спит мало. Делает много. Никогда не выказывает усталости. Никогда не болеет – я специально интересовалась. Хотя какие могут быть болезни у домовых?

Поймала себя на мысли: я часто забывала, что Ник не человек. Чем дальше, тем больше воспринимала его как обыкновенного мужчину. И это не пугало меня. Мы были семьёй – людьми, что жили под одной крышей, ладили, находили общий язык. Несколько ссор не в счёт.

– С добрым утром, – поздоровалась, входя в кухню.

Никакой неловкости после вчерашнего. Может, даже уютнее, чем раньше. Не хотелось в этом копаться и анализировать.

– Здравствуй, Маша.

Он сказал это мягко. Хотелось от радости потереться об него, как рыжий Антон об ноги.

– У нас сегодня гость будет – я рассказывала тебе о нём вчера.

– Я помню. Старый друг Анастасии. Буду тих и незаметен. Не буду греметь кастрюлями, кидаться предметами, бить посуду… Что там ещё делают домовые?

Ник иронизировал. Живой и настоящий. Может, ссоры – это не так уж и плохо?..

Ровно в десять под окнами раздался гудок автомобиля. Я вышла на улицу и усмехнулась: машина уже не казалась новой и блестящей, как вчера. Шофёр предупредительно распахнул передо мной дверцу. Я скользнула на сиденье и поздоровалась со старым аристократом.

Антоний Евграфович поцеловал мою руку.

– Анастасия была бы рада, узнав, что мы подружились. Вчера долго размышлял. Наша встреча, наверное, символична.

Я выглянула в окно. Ехали быстро, но без лихачества. Перед глазами пролетали деревья, дома – нахохлившиеся и хмурые. Солнце то выглядывало из-за туч, то пряталось. По всей видимости, собирался пойти дождь. Не отрывая взгляда от весеннего пейзажа, промолвила:

– Ничего символического в нашей встрече нет. Это судьба. Я, наверное, большой фаталист, хотя раньше думала иначе.

– Странно слышать это из уст молоденькой особы. Но жизнь – да – часто преподносит разные сюрпризы.

– Да уж, – невольно усмехнулась, вспомнив вчерашний вечер, – наше существование – это не только цепь событий. Трудно угадать, что ждёт впереди. Мы не можем жить точно по графику. Обязательно случается что-то, нарушающее даже самые точные прогнозы. За нас всё решает случай.

Антоний Евграфович задумчиво потёр переносицу.

– Ты говоришь убеждённо. Не новая философия жизни одним днём. Живи и наслаждайся тем, что есть, не загадывая на будущее. Старо как мир.

– Не так буквально, – возразила я. – Мы можем мечтать и строить планы, но нет уверенности, что сбудется именно так, как хотелось. Например, сейчас мы едем на кладбище, но нет гарантии, что доберёмся.

– Я надеюсь, ничто нам не помешает сегодня. Есть разница – живым посещать кладбище или мёртвым. Хотя, если уж совсем бесстрастно, то я скорее мёртв, нежели жив. В таком возрасте умереть не грех. А вот тебе, детка, ещё надо жить. Поэтому не забивай свою хорошенькую голову всякой ерундой об относительности. Кстати, вот и кладбище.

Мы вышли из машины. Холодный ветер ударил в лицо. Антоний Евграфович взял в руки корзину алых роз: нежные и прекрасные цветы, трогательные и свежие – крохотная частичка памяти, уважения и любви.

Не спеша, мы вошли на территорию кладбища. Тишина нарушалась криками птиц и скрипом голых деревьев. Я уверенно шла вперёд, обминая многочисленные памятники. Их стало больше с той поры, как я была здесь последний раз.

Могила Анастасии находилась почти в конце кладбища. Четвёртая от края. Скромный памятник из железа. Я поставила его осенью, до наступления холодов, и выкрасила голубой краской. С фотографии на нас смотрели её глаза, строгие и внимательные. Антоний Евграфович поставил корзину и провёл пальцами по эмалевому портрету, словно изучая незнакомое лицо подруги детства.

– Здравствуй, Ася, – выдохнул он, и я вдруг почувствовала себя лишней. Глаза старика покраснели и слезились. То ли от ветра, то ли от избытка чувств. Я тихонько отошла в сторону, чтобы не мешать ему.

Он даже не заметил моего исчезновения. Я видела его профиль, белые волосы, трепещущие на ветру, слышала неясное бормотание. Антоний Евграфович присел на скамейку, врытую тут же, возле памятника. Он всё шептал и шептал какие-то слова, а я бродила по кладбищу, смотрела на кладбищенский пейзаж, думая о невозможности жить вечно. Но, наверное, человек живёт куда дольше, если о нём помнят.

В конце последнего ряда чернели две свежевырытые ямы. Запах земли, сырой и насыщенный, отчётливо плыл в воздухе. Через некоторое время Антоний Евграфович негромко окликнул меня. В полном молчании мы отправились прочь из обители покоя.

По дороге назад мы молчали. Старый аристократ был подавлен. Видимо, встреча через столько лет оказалась слишком тяжёлой. Его лицо осунулось и словно постарело. Глубокие морщины избороздили высокий лоб и вертикально пролегли на впалых щеках. Старик походил на дряхлую нахохлившуюся птицу, что уже никогда не поднимется в небо.

Я украдкой поглядывала на молчаливого спутника и чувствовала волны жалости и сожаления, что разрывали меня изнутри. Хотелось плакать и просить у него прощения, ведь я знала, что Анастасия умерла из-за меня.

Словно почувствовав мое состояние, Антоний Евграфович успокаивающе сжал мою руку:

– Всё хорошо, Мариночка, всё хорошо. Я рад, что ты была со мной. Ты – частица Анастасии. И это главное. Она не зря прожила жизнь и оставила после себя не только память, но и нечто более драгоценное – свои мысли и надежды, воплощенные в тебе.

Я с сомнением покачала головой:

– Не знаю, уж такая ли я ценность. Человек, как все.

Старик пристально посмотрел мне в глаза.

– Человек – да. Но не как все. И ты прекрасно это знаешь.

Возразить я не успела: машина притормозила возле моего дома. Мы молча вышли, жадно глотая свежий воздух.

Домик встретил нас теплом и уютом. Антоний Евграфович пристально рассматривал всё, что попадалось ему на глаза, словно пытался запомнить каждую мелочь, пусть и незначительную. Проводя пальцами по корешкам книг, он кивал им, как старым знакомым.

– Здесь всё дышит ею, – выдохнул старый аристократ, – Бог мой, её нет, она в земле, а тут каждая пылинка шепчет о её существовании. Я словно во сне… Точно маленький мальчик, каким был когда-то. Мариночка, никогда человеку не понять смысла жизни. Родился, умер, и вновь воскрес в ком-то… И каждый раз – это новое чудо.

Я молча смотрела на мужчину, и тугой комок в горле таял, изливаясь горячим потоком слез. Выцветшие бледно-голубые глаза скользнули по моему лицу с пониманием.

– Плачь, Марина. Слёзы иногда могут притуплять боль… А жалость так и подавно. Ты ведь жалеешь меня сейчас. И, Бог свидетель, мне нужна твоя жалость.

Старик протянул дрожащие, узловатые руки, и я, уже не сдерживаясь, прильнула к его несгибаемо-худому плечу, заливаясь ещё горшими слезами. Странное дело: я чувствовала неизмеримое облегчение, как будто эти слёзы смывали с души горечь невосполнимой утраты, прошлые беды, неудачи и поражения. Я и не заметила, как успокоилась; он будто вдохнул в меня новые силы.

– Пожалуй, пойду, – прервал молчание он, – ты, я надеюсь, не будешь против, если я иногда буду навещать тебя. Мы ещё о многом поговорим.

– Ну что вы, буду только рада. Да вы не спешите, давайте посидим, выпьем кофе или чаю.

Я спешила, глотая слова, сбиваясь с мысли. После слёз я была взволнована, взбудоражена. Антоний Евграфович медленно покачал головой:

– Слишком много впечатлений и потрясений в один день. Я должен всё это пережить. Сам. Надеюсь, ты не обидишься на старика?

– Ну что вы, – прошептала, успокаивающе сжимая руку человека, который за короткое время стал родным.

Я проводила мужчину до самой машины и долго смотрела вслед, словно пытаясь осмыслить, что нового появилось во мне. Будто лопнула какая-то плотина, разрушилась преграда. Только я ещё не понимала, что все это может значить.

Я совсем продрогла: вышла из дома, не одевшись. Холод привел меня в чувство, и я направилась домой.

На пороге я опять наткнулась на Ника. Его горячие ладони нежно обхватили мои заледеневшие руки.

– Ну что с тобой делать? Выскочила раздетая, торчала на улице почти час, закоченела. Не хватало, чтобы ты опять подхватила простуду.

Я уткнулась в плечо домового, пытаясь дыханием согреть озябший нос. Меня била крупная дрожь.

– Не ворчи, моя преданная нянька. Я сейчас согреюсь, и болеть не собираюсь ни капельки.

Он вздохнул и заключил меня в тёплые объятия, И я, согреваясь, расслабилась. Тепло и сила его тела странно успокаивали меня; казалось, что согревается не только телесная оболочка, но и душа. Это было такое сладкое, такое забытое чувство.

Плача на плече старика, я чувствовала, как сходит с моей души грязь, боль, надломленность. Я получила своеобразный катарсис – очищение от боли прошлого. Не знаю, почему произошло именно так, а не иначе. И теперь, стоя в объятиях домового, я чувствовала, как что-то сладкое, совершенно новое шевельнулось в сердце. Словно жизнь начиналась с чистого листа. Чистого до невозможности, девственно непорочного.

Поддавшись эмоциям, я обняла Ника за шею и подняла вверх лицо. Знала, что прошу поцелуя. Я хотела этого. И мне казалось, что нет ничего естественнее этого простого чувства.

А еще я точно знала, что это не зов плоти, изголодавшейся по мужской ласке, а голос души, сердца. Потребность единения с близким человеком, понятным тебе до молекулы, до атома.

Много неясного, тревожного, неизвестного таилось в этом человеке, что нежно, но крепко сжимал меня в объятиях, но эта тайна не казалась такой уж страшной. Важнее была аура взаимопонимания, что окружала нас, сплетая все противоречия в одно целое.

Я даже не удивилась, что впервые без сомнений подумала о домовом, как о человеке.

Мне не пришлось долго ждать. Горячие и неистовые губы жадно накрыли мой рот. Я закрыла глаза, боясь ослепнуть от вихря чувств, что фейерверком взорвался во мне.

Горела и плавилась под натиском нежной силы, превращаясь в раскаленную лаву.

Задыхалась и отвечала на поцелуй. Исследовала языком эти причудливые губы, покусывала их зубами. Но я была не одна в этом безумстве. Язык Ника, соперничая с моим, изучал мои уста – гладил, касался, сплетался, вытворял бог знает что.

Я чувствовала: его руки не прикасаются ко мне, и эта свобода радовала и тяготила одновременно. Я впечатывала своё тело все сильнее и сильнее в плоть домового. Мне хотелось стать невесомой дымкой, которая могла бы проникнуть внутрь невидимого соперника по страсти.

Руки, судорожно сцепленные на шее Ника, в какое-то мгновение ослабли, стали тяжелыми и медленно, словно нехотя, безвольно сползли по его плечам вниз. Задыхаясь, я на секунду оторвалась от тела Ника.

Сердце неистово грохотало в ушах захлебывающимися толчками. И в эту секунду ладони Ника нежно, мучительно и медленно провели снизу вверх по моим грудям. Соски, давно превратившиеся в каменные, точно доверчивые щенки, потерлись о чуткие пальцы. И даже толстый свитер не смог удержать эту ласку. Я выгнулась в спине, словно прося еще большего единения, и когда пальцы Ника заскользили по груди вниз, потрясающий силы оргазм охватил мое тело.

Я хрипло вскрикнула, до боли запрокинув голову назад. Я содрогалась, но не от холода – я уничтожающе быстро сгорала. Разум не мог справиться с силой чувств, что охватили меня в эти мгновения, и я медленно нырнула в мягкую бархатную темноту.