Часть 2. Глава 14

На следующее утро я проснулась рано. Шла, не спеша, на работу, смотрела по сторонам, замечая малейшие изменения в природе. Мир для меня стал выпуклым и ярким, как узор, проступивший сквозь вековую пыль. Внутри звучала музыка.

Я чувствовала весну, что пробивалась нежными подснежниками в душе. Вот уж действительно: человек может пережить всё, если в нём живёт несломленный дух. Приходят силы, открываются заржавленные шлюзы, чтобы хлынувшими волнами смыть трагедии прошлого и открыть дверь в новый мир.

Никто не знал, что к жизни меня возродил домовой. Человек, что стал другом. Мужчина, к которому тянулось сердце.

Он открывал передо мною то, что я ещё не изведала и не испытала. И я почему-то верила, что впереди нас ждёт только хорошее. Я невольно сравнивала своё состояние с тем временем, когда влюбилась в Олега. Что-то подобное творилось со мной. Я тогда тоже ждала счастья, ловила лучи радости и купалась в беззаботности. Но «теперь» и «тогда» отличались, как подделка от оригинала.

Глупая наивная влюблённость девушки, которая ничего не знала о ни о притяжении полов, ни о чувственной любви, не могла сравниться с тем, что постепенно рождалось сейчас. С Ником мы на равных – две силы, направленные в одну сторону, два духа, что не соперничают, а дополняют друг друга.

Олегу я боялась раскрыть свой внутренний мир, а перед Ником я на ладони: он никогда не станет осуждать за странности, не унизит непониманием. Он заставляет меня расти, хочет, чтобы я шла вперёд и становилась лучше.

Я не могла тогда сказать, что люблю его, это было бы неправдой. Я не думала об этом, хотя понимала, что наши отношения – больше, чем дружба, сильнее, чем плотское притяжение. Я росла и взрослела вместе с даром, открывала мир по-другому, изнутри, как сундук с сокровищами. И за каждым откровением стоял он, мой странный домовой, мой Ник, который всегда протягивал руку и помогал, если я нуждалась в поддержке или помощи.

Я пришла на работу раньше, сидела и грезила, улыбалась и чувствовала себя живой. Я смотрела сквозь стены, заглядывала в разные комнаты, могла прочитать любую бумажку, брошенную на столе, посмотреть, как снуют продавцы, расставляя товары на полках. Для меня новое открытие походило на игру – немного бесполезную, но забавную.

Вскоре поняла, что могу видеть не только помещение, где нахожусь, а разглядывать близлежащие дома. Я скользила взглядом, как по туннелю и, если хотела рассмотреть какие-то детали, что картинка приближалась, как на экране компьютера.

Я «прокатилась» по дороге к собственному дому, заглядывала в комнаты и удивлялась. Я точно знала, что вижу, а не фантазирую.

Стремительно в приёмную ворвался шеф.

– Вы опоздали на пять минут, Юрий Владимирович.

Это не упрёк, а удивление: шеф отличался занудливой пунктуальностью.

– Знаю, знаю, – он осунулся, под глазами – круги от бессонницы. – Оля мучается токсикозом. Началось вчера, внезапно. Дома дурдом. Срок вроде бы не ранний – три месяца всё-таки. Как думаешь, это не опасно?

Я приглушённо фыркнула: нашёл специалиста по токсикозам у беременных.

– Я думаю, – ответила осторожно, – это естественный процесс.

– Ольга тоже так говорит. Но я «скорую» вызвал, Володьку дома оставил. Видишь ли, ему по делам надо. В каникулы. Вообще он какой-то странный стал. Задумчивый чересчур. Молчит, бегает куда-то. Я что-то переживать начал. Вчера руки внимательно осмотрел: вдруг колоться начал? Так он, представь себе, оскорбился. Сказал, что у меня не все дома.

Я вздохнула и аккуратно поправила письменные принадлежности.

– Ну, у мальчика возраст такой. Юношеский максимализм. Немного больше внимания и терпения. Думаю, ему нелегко, и ваше недоверие обижает.

– Хорошо тебе говорить обо всём этом, – проворчал шеф. – Вот будут у тебя дети, я посмотрю, насколько ты будешь терпелива.

Я улыбнулась и спокойно сказала:

– У меня не будет детей.

Шеф посмотрел на меня так, словно я чокнулась. Я видела, как заледенели его глаза, как дёрнулся уголок плотно сжатых губ.

– Надеюсь, ты шутишь, – кило кислого льда одним махом на язык. – Это самое большое несчастье для здоровых и нормальных людей.

Как всегда, категоричен в своих суждениях.

– Любое несчастье можно пережить, – рискнула возразить. – Мы работать сегодня будем?

Шеф смерил меня долгим взглядом. Тяжёлым и подозрительным.

– Что-то ты мне сегодня не нравишься.

– Вам сегодня всё не нравится, шеф, – мягко улыбнулась я. – Ольгу рвёт, Володя неуправляем, секретарша не хочет иметь детей. Что может быть кошмарнее?

– Ну-ну, – ядовито хмыкнул Юрий Владимирович, – веселись. Всё кувырком в этом мире.

И гордо прошагал в свой кабинет.

Перед обеденным перерывом в приёмную вошёл Антоний Евграфович. Глупо спрашивать, как он меня нашёл. В этом городишке, наверное, не осталось тайн.

– Пришёл украсть вас, лапушка, – заявил он, лучезарно улыбаясь.

Я представила, как и сколько будет бурлить муравейник, обсуждая «эту странную Штейн», и улыбнулась в ответ. Под пулемётным расстрелом ясных очей незабвенного шефа мы отправились в кафе напротив.

– Я уезжаю, – заявил старый аристократ без обиняков. – Долго думал вчера и понял, что прожил долгую жизнь и ничего не сделал полезного. Хочу исправить ошибку. Мечтаю основать фонд для одарённых детей в память об Анастасии. Она любила детей, отдавала им душу. Но волокита, сама понимаешь. Юридические тонкости. Новое завещание.

Старик сухо рассмеялся, затем наклонился и попросил, глядя мне в глаза.

– Пообещай, что приедешь и заберёшь мой гроб, если я вдруг умру там.

Я оторопела, покачала головой, собираясь возражать, но он не дал мне открыть рот.

– Я знаю, это причуда старого дурака, но не хочу лежать слишком далеко от Анастасии. Мои родственники… Они добры по-своему. Но вряд ли кто-то из них захочет приехать сюда. Поэтому прошу тебя. Я так буду спокоен. Не уеду, пока не оформишь загранпаспорт. Ну, и надеюсь, ты разрешишь звонить тебе иногда?

– Вы сделаете то, что задумали, и вернётесь сюда сами, – сказала мягко и уверенно. – Не надо рисовать мрачные картины.

Старый аристократ снова рассмеялся:

– Рисовать не обучены. Привык просчитывать каждый ход, каждое развитие событий. Да, я хочу сделать, что задумал, и вернуться, но никто не знает, как повернёт судьба. А я должен быть уверен, что приеду назад. Живым или мёртвым. Покойнику, наверное, всё равно, но сейчас, пока жив, хочу, чтобы это сделал не посторонний человек, а тот, кого я знаю и кому доверяю.

Я вздохнула и погладила узловатую руку.

– Если вам будет спокойнее, обещаю. Сделаю, как вы скажете. Но надеюсь, что это перестраховка. Вы вернётесь, и мы будем дружить домами, ходить друг другу в гости, общаться, пить чай по вечерам.

Он похлопал меня по ладони и улыбнулся.

– Вот и договорились.

* * *

– Ну и знакомые у тебя, Марина, – встретил меня шеф. – Кажется, я не должен ничему удивляться уже, но ты постоянно находишь, чем взбудоражить общественность.

– Народу лишь бы языками почесать, – пожала я плечами. – Антоний Евграфович – старый друг Анастасии, – пояснила, отвечая на невысказанный вопрос.

Юрий Владимирович кивнул.

– Ты бы зашла к нам после работы? – попросил. – Я должен задержаться, разобраться с поставками, а моим сейчас поддержка нужна.

Он хитрил, но я не стала отнекиваться.

– Конечно, зайду.

Хотелось приободрить, сказать что-то успокаивающее, но промолчала: сильные мужчины часто нуждаются в помощи, но не любят выглядеть слабыми.

Погода под вечер разладилась: шёл нудный моросящий дождь, но настроения он не испортил. Шла, как и утром, наслаждаясь. Городишко уныло стряхивал капли с крыш и деревьев, чуть слышно гудел проводами и прятался в разноцветных зонтах прохожих.

Дверь мне открыл Володя. Выглядел он измученно.

– Заходи, Марина. Маме лучше.

Непривычно натыкаться на тишину в этом доме. Ни лепетанья двойняшек, ни радостного визга Бормана.

– Папа отвёз девчонок и пса к бабушке и дедушке, – пояснил Володя, увидев, как я удивлённо прислушиваюсь.

Бледная Ольга улыбалась всеми ямочками.

– Что-то я расклеилась, – всплеснула растерянно руками. – Новенькое для меня. Ни с Володькой, ни с близняшками такого не было, а тут уж очень сильно прихватило. Целый день курсирую от туалета до кровати. Ужин не приготовила, Володька голодный.

– Мам, я ел, – возмутился мальчишка.

Я улыбнулась и бодро заявила:

– Всё пройдёт и наладится.

Погладила Ольгу по животу, невольно заглядывая: как там малыш?

Маленький комочек жил и шевелился. Крохотный и прекрасный. Я сглотнула невольные слёзы.

– Володя, поможешь мне с ужином? – спросила, отворачиваясь.

Его не пришлось упрашивать. Мы возились на кухне, разговаривали и смеялись. Сварили суп и пожарили котлеты. Он смотрел, как я режу салат, и хмурил брови. Сосредоточенно, словно постигал сложный урок.

Я уговорила Ольгу немного поесть.

– Наверное, ты умеешь договариваться с любым организмом, – улыбалась Оля. – Удивительно, но мне лучше.

Я поцеловала её в щёку.

– Ты умница. Никакого договора и никакого влияния. Только ты сама. Моя мама говорит, что беременные должны сиять, потому что проглотили солнце. Ты вот как раз из тех, что сияют постоянно. Не скучай, моя хорошая. Я побежала.

– Пусть Володя проводит тебя, а то зачах без воздуха.

Я на удивление легко согласилась. Нельзя же всё время от него бегать?

Мы шли, вдыхая влажный воздух. Дождь продолжал сыпаться с небес, но я считала это прекрасным. В душе цвела разноцветными тюльпанами радость.

Мне нравилось, что у меня есть друзья. Что я могла приходить к ним просто так или чтобы помочь. Наверное, я всё же стала крохотной частичкой их клана – хотели они того или нет. Но уверена: они приняли, хотели, чтобы я находилась рядом. Это было новое в моей жизни – независимая зависимость от людей, которые в какой-то момент стали дороги.

– О чём думаешь, Марина? – спросил Володя, выводя меня из задумчивости.

– Да так, вроде ни о чём, – пожала я плечами. – Мне нравится этот дождь.

– Он оседает мелкими каплями у тебя на бровях и ресницах. Это очень красиво.

Я споткнулась и покраснела. Он смотрел с грустью. Взяла его за руку и легонько сжала пальцы.

– Природа намного красивее людей. Совершеннее. И не умеет быть плохой. Надо уметь её чувствовать – красоту, подаренную нам.

Володя вздохнул и отвёл глаза. Смотрел вдаль задумчивым, отрешенным взглядом.

– Ты мастерица, Марина, переводить разговор на другое, переиначивать слова, перекручивать смысл. Ты ведь знаешь, прекрасно понимаешь, что природа, какой бы несравненной ни была, ничто для меня, если рядом идёшь ты. Природа для меня – это ты. Девушка, которую я люблю. Девушка, которая не любит меня. Что мне делать, Марина?

Голос Володи сливался с шумом дождя, что окутывал нас со всех сторон. Я остановилась.

– Володя…

– Не надо, Марина. Я наперёд знаю все слова, что ты сейчас скажешь. Ты хороший, добрый, чистый мальчик, Володя, но поверь, это только первая любовь – прекрасная и недолговечная. Она уйдёт. В твоей жизни всё ещё будет, – скажешь ты с грустью в голосе, – а в моей жизни всё это было. Я старше и мудрее, и знаю, как это бывает. Не надо, это просто глупо, Марина. Я понимаю, что ты далека, как звёзды на небе, особенно, когда они скрыты тучами. Мне грустно.

Я нежно погладила гладкую мальчишескую щеку и мягко сказала:

– И всё же ты меня выслушай, Володя. Ничего из твоих слов я опровергать не буду. Но жизнь не останавливается на любви. Я слышала легенду об однолюбах в вашей семье. Со временем всё меняется. Изменишься ты, изменюсь я. Ты спрашивал, что делать? Я отвечу: расти. Становиться мудрее, сильнее, выше. Учись и раскрывай тайны. Ради той любви, которую ты чувствуешь. Учись, чтобы доказать всем, на что ты способен. И однажды ты станешь прекрасным. По-настоящему, изнутри. А когда это произойдёт, ты встретишь настоящую любовь. И вспомнишь этот вечер. Вспомнишь меня с тихой грустью и благодарностью. Подумай над моими словами, не обозляйся на весь мир, который, как тебе кажется, несправедлив и обворовывает тебя. Это не так. Но поймёшь ты это гораздо позже.

Володя посмотрел мне в глаза. Твёрдо и решительно.

– Мне не трудно сделать так, как ты просишь. Может, это действительно выход. А вдруг ничего не изменится? И моё чувство к тебе только окрепнет с годами?

Я покачала головой, стараясь не обидеть и не задеть, но в нём жило жёсткое иноковское упрямство, живо напомнившее главу клана.

– И всё же: вдруг?

Я вздохнула поглубже и посмотрела прямо в глаза.

– Тогда ты завоюешь меня, очаруешь, возьмёшь в плен, - сказала твёрдо. – Ты будешь сильным, умным, блистательным мужчиной. Моё сердце вздрогнет и упадёт к твоим ногам. То, о чём ты мечтаешь, свершится.

– Я перестану быть мальчишкой, дорасту и тогда ты посмотришь на меня совсем другими глазами?

Вот уж, настырный.

– Что-то вроде того, – улыбнулась и ответила честно: – Ты уже нравишься мне тем, что не копишь глупые обиды, а жаждешь завоевать весь мир. Не комплексуешь, как раньше. Значит, уже взрослеешь. Пусть сбудутся твои мечты, Володя.

Мальчишка отчаянно посмотрел мне в глаза и прошептал:

– Можно я тебя поцелую? Всего один раз. Мне ещё так долго расти. Ведь не бывает первой любви без поцелуя?

Как можно не ответить на мольбу?

– Конечно, не бывает, – улыбнулась грустно. Как же всё не просто…

Он бережно взял моё лицо в ладони и нежно, жадно, по-мальчишески неуклюже поцеловал в губы. Поцелуй немного затянулся, но мне не хотелось его отталкивать. Я даже ответила мальчишке, но не почувствовала ничего, кроме нежности и грусти.

Володя оторвался от моих губ. Я чувствовала, как клокочет в груди его сердце. Я вновь провела ладонью по его щеке и, не оборачиваясь, пошла домой. То, что Володя не пошёл вслед, сочла хорошим знаком.

Вдыхала влажный воздух и немного грустила: странно, наверное, но светлая мальчишеская любовь была мне близка и понятна.

* * *

В дом вошла тихо, ещё не очнувшись от задумчивости. Сняла куртку, сапоги и сразу прошла в комнату. Не включая свет, села в кресло и поджала под себя озябшие ноги.

– Ник, где ты? – позвала домового машинально.

– Рядом, Мария. Тоже сижу в кресле, в темноте. И тоже думаю.

Я оживилась, услышав его спокойный голос.

– Приятно, что не торчишь в коридоре и не устраиваешь допрос.

– Но это не значит, что мне не интересно, где ты пропадала.

Зря старается: меня уже не так легко провести ровным, как простынь, голосом.

– Опять ревнуешь, – упрекнула мягко, пытаясь спрятать улыбку.

– Наверное, это что-то другое. Я тоскую по тебе. Не скучаю, а именно тоскую. Когда тебя нет дома, всё словно замирает в ожидании. Ждут, когда ты вернёшься. Книги на полках, кот на подстилке, еда на плите. Замираю и я, жду, когда ты откроешь дверь, потопаешь сапожками у порога, вытирая ноги, как взвизгнет молния куртки, и я наконец-то услышу твоё дыхание.

Непривычно, когда он говорит так. Словно упали оковы. У идеально ровного полотна появились… нет, не ямки да ухабы, а краски. Мягкие оттенки. Так, наверное, ложится на холст акварель – лёгкими размытыми мазками, от которых трудно оторвать взгляд.

– Я работала, – поспешила поделиться сегодняшним днём, – а перед этим любовалась комнатами за стенами, улицами и даже собственным домом изнутри. Теперь я могу заглянуть в любое помещение если раньше его видела. Странные ощущения. Потом приходил Антоний Евграфович. Он хочет основать фонд для одарённых детей. Ходила к Ольге. Она, бедняжка, мучается токсикозом. Готовила ужин. Володя меня провожал.

– И ты целовалась с ним.

Вот так. Тихо и невыразительно. Всё равно не проведёшь. Я улыбнулась:

– Читаешь мысли или подглядывал?

– Подглядывал, – вздохнул Ник.

Я взяла его за руку. В последнее время я часто находила его безошибочно. Как будто его невидимость перестаёт быть тайной.

– Тогда ты знаешь, что это подарок.

Ник судорожно вздохнул и сжал мои пальцы.

– Да. И понимаю. Но почему мне так больно? Я-то, кажется, знаю ответ. Знаешь ли его ты?

Я нежно погладила пальцы домового, прикасаясь к кольцам и ощущая тепло и вибрацию, идущие от них.

– Ты просто очень одинок, Ник. Мне жаль, что только я могу составить тебе компанию. Тебе, что так жадно тянется ко всему новому, понравилось бы общаться с людьми. Такими разными и непохожими. Поверь, это намного лучше самых умных книг. Ничто не может заменить общения. Я чувствую, что там, в прошлом, ты жил очень бурной, насыщенной жизнью. В ней не было места одиночеству и тоске. Вот почему всё стёрлось из твоей памяти. Может быть, это и к лучшему, иначе ты ненавидел бы этот дом, что стал твоей тюрьмой, и меня, потому что я единственная, кто может общаться с тобой.

– Глупости. Одиночество тут не при чём. И мне хорошо с тобой.

Я тихо рассмеялась.

– Не сердись, пожалуйста. Володя – очень хороший мальчик. Он многого достигнет в жизни. Признайся, он тебе тоже нравится.

Я почувствовала, как Ник кивнул.

– Нравится. Может, поэтому так грустно. Настанет день, и он действительно тебя завоюет.

Ох, уж это мужское собственничество!

– Давай не заглядывать в будущее. Мне нравится жить сегодняшним днём. Я предлагаю прогуляться. Ты давно не дышал свежим воздухом. Солнца нет, на улице дождь. Ну, как, идёт?

Комнату заполнил тихий смех. Конечно же, он понимал, что я перевожу разговор на другое.

– Идёт.

Я быстро оделась, взяла Ника за руку, и мы отправились бродить.

Тусклый свет фонарей, моросящий дождь, расхлябанные дороги – всё это казалось уютным, как любимый чайник со свистком. Окна домов светились разноцветно: голубые, зелёные, коричневые огни. Желтые, бежевые, сиреневые. Шторы, лампы разного накала или голубоватый свет от экранов телевизоров. Я прыснула со смеху, потому что вдруг представилось, что мы бродим по сказочной стране огней.

Ник, читая мои мысли, тоже тихо рассмеялся.

– Тише, тише, – просил он меня. – Нас же никто не видит.

– Подумают, что где-то зажимается парочка в подворотне, – возражала ему мысленно, но постаралась вести себя скромнее. – Видишь тётку под зонтом? Она устала, тянет сумки с продуктами и проклинает мужа, который, скорее всего, изменяет ей с Нинкой из соседнего подъезда. А ей ещё голову мыть и мучиться ночь на бигудях.

– Не надо. Это не совсем смешно.

– Я и не смеюсь, – вздохнула. – Ладно, честный ты мой, я не буду лезть в чужие мысли. Никто же не виноват, что ей плохо, а нам хорошо.

Наши мысли порхали, как бабочки, сплетаясь с разноцветьем ночного города.

– Хочешь, я научу тебя летать?

Неожиданно. И щедро. Но я сомневалась.

– Боюсь, у меня не получится.

– Со мной получится. А потом, когда-нибудь, ты научишься сама.

– Страшновато. Я немного боюсь высоты, – призналась нехотя.

– Ничего не бойся, когда я рядом.

Так это весомо прозвучало, что сердце забилось сильнее. Рука Ника обвилась вокруг талии, и я почувствовала, как мы плавно отрываемся от земли. Я взвизгнула от восторга и засмеялась – немного нервно, оттого что дух захватило.

– Тише, тише, – увещевал меня Ник, но я не слушалась: слишком уж сильно, до сжатой в груди спирали, рвались наружу эмоции.

Мы поднимались выше, и я уже сама вцепилась в Ника мёртвой хваткой, следя как зачарованная за огнями, что оставались внизу. Головокружение. Нереальность. Фейерверк чувств. Слишком ярко.

– Спускайся, – попросила, дрожа всем телом.

Мы приземлились на тротуар. Рядом проехал автобус, обдавая нас грязью, а мы стояли, тесно прижавшись друг к другу. Я положила голову ему на плечо и чувствовала его губы на виске. Тёплое дыхание.

Я подняла голову и тут же получила поцелуй – нежный до бесконечности. Губы раскрывались, как цветок под жарким солнцем. Мы целовались не спеша, слизывая капли дождя с губ и щёк друг друга. Стало жарко, дрожали колени, руки, пальцы. Я зарывалась в густые волосы домового, теребила толстую косу. Хотелось почувствовать тяжесть её прядей, сполна насладиться ощущениями.

Он гладил меня по спине и притягивал к себе ближе и ближе, очень плотно, когда два тела перестают понимать, где чьё. Я впервые ощутила силу его страсти – животом, там, где очень-очень горячо. Что-то ухнуло внутри и жарким шаром прокатилось во всему телу.

Дождь, что начинался нудной мокрядью, вдруг превратился в крупный дождь. Поднялся ветер, зашумели, застонали деревья. Заметались по небу всполохи – слабенькие, словно пробующие свою силу. Прогрохотал в отдалении первый в этом году гром. Хлынул ливень – настоящий, почти стеной. Молния разрезала небо ярким, слепящим зигзагом, и я вскрикнула.

Я увидела Ника. Ослабела, обмякла. Я вглядывалась, пытаясь понять: показалось или нет. Ник уловил и мой вскрик, и напряжённый взгляд.

– Что случилось, Маша?

– Я увидела тебя, Ник, – прошептала тихо.

Молния, словно взбесившись, заметалась и снова ярко осветила небо, и я поняла: не показалось, вижу его, вижу! Не мираж, не призрак – мужчина. Высокий и гибкий, широкий в плечах. Одежда, казалось, промокла насквозь – так плотно облегала тело, обрисовывая каждую мышцу. Длинные чуткие пальцы, унизанные кольцами. Встревоженные глаза. Необычные, с разрезом от переносицы вниз, отчего кажется, что плещется в них печаль. Высокий лоб, гладко зачёсанные волосы. Высокие гордые скулы, точёный нос, чётко очерченный рот. Уголки губ слегка опущены вниз. Длинные вразлёт брови. Красивый – я потеряла дыхание, забыла, как это – дышать.

Непонятно, как смогла запомнить, уловить за миг, пока плясал джигу взбесившийся зигзаг молнии, но смогла. Сфотографировала, запечатлела. Теперь я знаю, каков он – мой домовой.

Бабахнул гром – ударил в облачные барабаны, пальнул из небесной пушки, оглушая, вызывая трепет, но я не испугалась. Очередная молния проскакала, выбивая чечёткой искры, всполохи, нестерпимо яркий свет, когда хочется закрыть глаза. Но я, отстранившись от Ника, смотрела, как заворожённая, мечтая, чтобы гроза длилась вечно.

Странная одежда. Глухой, закрывающий горло ворот, длинные рукава плотно обхватывают запястья. Ни пуговиц, ни кнопок, ни «молний» - ничего. Рубашка, короткая на бёдрах, облегающие брюки. На ногах – невысокие сапожки, словно сотканные из переплетающихся причудливым образом нитей. Космический пришелец – не иначе…

Он смотрит встревожено, глаза мерцают из-под длинных прямых ресниц. Вздрогнула от холода, понимая, что промокла почти насквозь. Со всхлипом перевела дух.

– Пойдём домой, Мария, – тихий голос отрезвляет, я начинаю клацать зубами.

Он взял мою заледеневшую ладонь в свою, такую горячую и крепкую, и быстрым уверенным шагом повёл домой. Я шла, как послушная кукла, переставляя торопливо ноги. Спотыкалась, стараясь не отставать за его широкими шагами. Молчала. А перед глазами, как фантом, – Ник. Хоть моргай, хоть тряси головой – не избавиться от чёткой картинки.

Взбежала на крыльцо, непослушными пальцами вставила ключ в замок, провернула и пулей влетела в прихожую. Замерла, устало привалившись к дверному косяку.

Нетерпеливые руки Ника срывали с меня одежду.

– Ну же, Маша, помогай. Ты промокла, заболеешь, – бормотал он, а я стояла и не шевелилась.

– Ты хоть представляешь, как выглядишь? – только и смогла спросить.

– Представляю, – кажется, он сердится.

Он снял с меня сапоги, сорвался с места. Я услышала, как хлопнула дверь в ванной и зашумела вода.

– Раздевайся, Мария, – приказал, повысив голос. Почти повелительно, надо же. Он и так умеет, оказывается.

Я рассмеялась. Не могла остановиться. Хватала воздух ртом и вытирала слёзы.

Он снял с меня свитер и стянул мокрые джинсы, а затем, подхватив на руки, занёс в ванную и осторожно опустил в тёплую воду Прямо в нижнем белье. Как хорошо-то. Я поглубже ушла в воду.

Ник принёс полотенце, халат и тапочки. Я отогревалась. Наверное, это был шок. Какое-то оцепенение. Я привыкла, что он есть. Приняла и согласилась, что Ник не чудовище, а мужчина, человек. Но не готова была увидеть – понять по-настоящему, что он существует – слишком реальный.

Не призрак, не облачная субстанция. Не воздух, через который почему-то проходят другие. Почему? Никто не видит, не слышит, не осязает? Это неправильно и несправедливо.

Он мог бы стать какой-нибудь звездой или учёным, да кем угодно! А прозябает здесь, в маленьком городишке, в четырёх стенах старенького домика, обречённый общаться только с не очень правильной девицей.

Он вынул меня из ванной, когда понял, что я не намерена шевелиться, потому что ушла с головой в крепкие думы. Растёр махровым полотенцем, натянул халат и на руках отнёс в постель. Бережно подоткнул одеяло со всех сторон и осторожно провёл рукой по лбу и щеке. Встревоженный жест – наверное, пробовал, не горячая ли я.

– Я тебя напугала, да? – пробормотала, закрывая глаза. – Глупо как-то вела себя. Пойди, прими ванную, ты ведь тоже промок.

– Я не промок, не переживай.

– Но я же видела.

– Ничего ты не видела, глупая. Моя одежда не промокает.

Я только приподняла брови. Открытия за открытиями.

– Теперь я знаю: ты космический пришелец, – сказала, наставив на него палец.

Он рассмеялся. Его смех согревает лучше одеяла, спиртного и горячей ванны. Как жаль, но я не скажу ему об этом. Иначе пропадёт моя маленькая тайна – наслаждаться его смехом, когда он корчит из себя бездушного робота.

– Нет, Маша. Я не инопланетянин.

– Да откуда ты знаешь, если ничего не помнишь? – возразила, покачиваясь на волнах дремоты. Усталость прихлопнула железным кулаком – и я не сопротивлялась.

– Спи, родная, – не стал он спорить.

Я услышала, как удаляются его шаги.

– Ты такой красивый, Ник, – прошептала одними губами и вытерла скатившуюся слезу о подушку. Не знаю, кого я жалела: себя, не пришедшую ещё от потрясения, или домового со внешними данными голливудской звезды.