Часть 2. Глава 15

Проснулась я среди ночи, словно от толчка. Вскочила с постели, поправила халат и подошла к окну. Вовсю бушевал дождь. Казалось, небо прорвало. Больше не метались молнии, не гремел гром, но дождь шумел не переставая – по стеклам бежали струйки воды.

Я зачарованно смотрела на неровные торопливые ручейки, стекающие вниз, и бесцельно водила пальцем по стеклу, не осознавая, что создаю противный скрип. Я была спокойна. Может быть, даже слишком. Не чувствовала ни угнетения, ни раздражения, ни подавленности.

Наверное, я слишком впечатлительная, а поэтому не справилась сразу с увиденными откровениями. Испытала нечто вроде шока. Было такое чувство, будто меня обманули. Подумалось: если бы Ник оказался уродом, меня это поразило бы меньше.

Я ведь ощупывала его лицо, представляла немного, как он выглядит, но пазл сошёлся только при свете молнии. Кажется, первой проскакала зигзагом мысль, что я его недостойна. А теперь, пересчитывая водные дорожки на стекле, я снисходительно улыбалась собственной тупости.

Какая разница, как он выглядит? Почему, собственно, меня это так задело? Его внешность ничего не изменила в моей жизни. Он может быть каким угодно – это его право при рождении. Важнее, что мы понимаем друг друга. Совершенно иной уровень, никак не завязанный на зрительном восприятии.

Я напряглась, уловив затылком тихое дыхание.

– Ты сейчас дырку на стекле протрёшь.

Я со вздохом опустила руку.

– Не протру. Ты решил напугать меня? Не вышло. Шагов твоих не слышала, зато уловила дыхание. Мне кажется, я теперь могу найти тебя даже с закрытыми глазами, и если вдруг решишь уйти, я пойму, что дом пуст.

Ладони Ника накрыли мои плечи.

– Почему не спишь, Маша? Почему не хочешь повернуться? Я пугаю тебя?

Я не сдвинулась с места, только замерла, ощутив, как его пальцы почти невесомо двигаются от шеи к предплечьям. Хотелось расслабиться и хотя бы спиной прислониться к его груди. Но я не сделала этого.

– Не сплю, потому что проснулась. Не поворачиваюсь, потому что меня завораживают струйки дождя на стекле. Нравится смотреть, как они текут. И я совсем не боюсь. Бояться тебя – слишком большая глупость. Ты не сделал ничего плохого раньше и вряд ли сделаешь плохо сейчас или когда-нибудь в будущем. Ты заботишься обо мне, как наседка-мама о цыплятах. Думаю, не для того, чтобы потом обидеть меня.

Пальцы Ника переместились с плеч на шею, и я вздрогнула от этих интимных поглаживаний. Со вздохом позволила себе сделать то, чего так хотелось с самого начала: расслабилась, прислонившись к домовому.

– Не своди меня с ума, Ник, – мой голос дрожал от тех волн, что начали накатывать на тело.

– Но тебе же нравится? – тихий шёпот домового похож на шум дождя за окном. – Ты завораживаешь меня куда больше, чем струйки воды, на которые ты так пристально смотришь. И я ничего не могу с собой поделать.

Я помолчала, собираясь с духом. Может, я не права, но не могу по-другому.

– Давай не делать ничего такого, о чём потом будем жалеть. Всё это сиюминутное настроение. Два одиночества, стоящие у окна. Пусть всё остаётся, как и раньше. Иначе потом, когда всё окажется только ошибкой, мы отдалимся друг от друга и не сможем найти слов для общения. Я не хочу, чтобы было больно и стыдно.

Ник со вздохом опустил руки.

– Поверь, я никогда не считал и не буду считать наши отношения ошибкой. У меня нет сомнений. Зато они есть у тебя, поэтому пусть будет так, как хочешь ты. Моё одиночество не слишком тяготит меня. Я могу ждать, вспоминая твои руки, губы, голос. Не хочу сказать, что воспоминаний достаточно, но ты решишь всё сама. Ничего не изменится, пока ты не сделаешь выбор. А пока давай постоим, как дети, посмотрим в окно. Пусть шумит дождь. Нам не спится этой ночью и очень хорошо вдвоём. Мы встречаем весну, которая вот-вот нагрянет.

– Я тихо улыбнулась, потёршись затылком о плечо Ника.

– Весна давно пришла. Ты забыл: март заканчивается.

– Я говорю не о календаре, а о том, что происходит с нами. Скоро всё заполнится буйной зеленью – я это чувствую, и поэтому умею ждать.

Я шумно перевела дух и взяла руки Ника в свои. Трогала осторожно кольца, прислушиваясь к внутреннему гудению. Будто струны задевала.

– Чем больше я тебя узнаю, тем больше кажется, что я тебя не знаю. Ты всегда находишь, чем удивить. Твой характер, привычки, доброта никак не вяжутся с моими представлениями о потустороннем мире. Я теперь понимаю, почему Ева сорвала плод познания. Я бы сама сделала то же самое на её месте.

Ник рассмеялся. Всегда нравилось, как легко он находил повод, чтобы радоваться – открыто и чисто. Мог уходить в глубокую раковину, но смех – живой и искренний – всегда говорил правду.

– Вот я уже и падший ангел. Несколько часов назад представлял инопланетный разум. Что ещё ты придумаешь, Мария, моя неисправимая фантазёрка?

– Ну, хотя бы гадать я могу? Выдвигать версии? Не домовой, не ангел, не дьявол… и даже не инопланетянин. Кто ты, Ник?

– Я готов быть для тебя кем угодно.

Его горячие ладони оживают. И вот не я его держу за руки, а он меня. Очень легко, можно сказать, бережно. И эти простые прикосновения заставляют судорожно сглатывать, закусывать губы, чтобы не выдать себя. Он делает это не специально. Не дразнит, не смотрит на реакцию. И от этого становится ещё ближе.

– На самом деле, я не думаю ни о чём таком. Для меня Бог – нечто духовное, высокое. Природа с тайнами и загадками. Мы часть этой природы. Тоже что-то такое, что не помещается в обычные рамки. Поэтому откуда знать ответ, кто ты, кто я и что мы из себя представляем. Мы люди – вот что я знаю точно. Все двадцать два года моей жизни убедили: всё, что рождается, имеет право на существование. Будь оно плохое или хорошее. Дана жизнь – значит надо жить. Даже если иногда не хочется.

– У тебя были такие моменты, когда не хотелось жить?

Он спросил об этом спокойно, но пальцы чуть вздрогнули, выдавая его с головой. Даже в его ровности я научилась находить оттенки скрытых чувств. Осторожно забрала свои руки и посмотрела в темень за окном.

– У многих бывают такие периоды. Я не исключение. Только одни находят силы жить дальше, а другие – нет. И сложно судить за принятые решения, даже если они неправильные.

– Не знаю уж, методом каких проб и ошибок ты пришла к этому.

– Лучше тебе и не знать, – прошептала тихо, одними губами. – Давай чаю попьём, что ли. Всё равно не спим.

– Давай, – согласился Ник и пошёл ставить чайник, а я выдохнула, расслабилась, прикрыла глаза. Он понимал. А может, знал, но не стал ни давить, ни выпытывать. И за это я благодарила его молча.

Я забралась в кресло с ногами, как любила. Ник подошёл неслышно, сел на пол и положил голову мне на колени. Я запустила пальцы в его волосы. Помассировала кожу, пробежалась по длине косы, нащупала мягкую, похожую на гибкий пластик заколку. Крутила и так и эдак, пытаясь найти защёлку.

Пальцы Ника накрыли мои, мягко отобрали конец косы. Я услышала тонкий звон, будто зазвучала тихая струна. Потом заколка мягко шлёпнулась мне в ладонь. Я всмотрелась в её очертания. Прозрачная, светится бледно-оранжевым светом и похожа на неправильную восьмёрку: широкую вверху и совсем маленькую внизу. Внутри – словно тонкие светящиеся нити переплетаются. Гладкая и скользкая на ощупь, как будто масляная.

Осторожно положила заколку на пол и сделала то, о чём мечтала ещё на улице – расплела волосы домового. Тяжёлые, но мягкие. Пряди, как змеи, обвивали руки и ласкались, точно живые.

Я чувствовала, как расслабляется Ник. Перебирала волосы – переливала их, как воду, с руки на руку, пропускала, как песок, через сжатую ладонь. Он всегда такой горячий, а волосы стелятся прохладным шёлком.

– Как ты их расчёсываешь только? – пробормотала, прикрыв глаза. Приятно прикасаться.

– Без особого труда. Тем, что лежит на полу.

– Заколкой? – удивилась: гладкий искажённый знак бесконечности ничем не напоминал расчёску.

Предмет исчез на несколько мгновений и появился в другом виде – полукруг с густым, но мягким ворсом. «Вот они, ниточки!» – подумалось вдруг. Я гладила мягкие тонкие зубцы. Они гнулись во все стороны, как мех.

– И этим можно причесаться? – недоверчиво спросила и улыбнулась.

В ответ – тихий смех, выворачивающий меня наизнанку.

– Попробуй.

И я попробовала – на себе. Поднесла приспособление к концу своей косы. Зубцы зазвенели, стали ярче и жадно потянулись к моим волосам, впиваясь в них нежно и легко, охватывая кольцом всю прядь. Движение – и спутанный конец лежит гладкий, волосок к волоску. Неплохо. Запустила это чудо в волосы Ника – провела от корней до самых кончиков. Мягкое скольжение, без задержек и спотыканий.

– Вот оно, волшебное средство от спутанных узлов и колтунов! Хотя тебе, наверное, всё равно приходится нелегко.

– Да, тот ещё процесс, – вздохнул Ник.

– Есть лучший способ избавиться от ежедневной мороки – постричься.

– Я бы с удовольствием. Только никакие режущие предметы, включая ножницы, не берут. Нельзя даже волосок отрезать.

Интересно. Я снова пощупала гладкие пряди.

– У тебя волосы не выпадают?

– Нет.

Жаль, что я не умею свистеть, а то бы выдала протяжную руладу.

– Может, у тебя сила в волосах? Как у библейского Самсона?

– Опять фантазируешь, – рассмеялся и вскочил на ноги. – Мы про чайник забыли. Вода выкипела, – сказал он через минуту без огорчения.

– Ну и ладно. Надо поспать. Утром кому-то работать. Кстати, а волосы у тебя какого цвета? – спросила, зевая и потягиваясь.

– Не рассмотрела? – он улыбался.

– Нет. Темно, знаешь ли, света от молний – на мгновение.

– Я рыжий.

– Как Антон? – хихикнула в ответ, не удержавшись.

– Темнее. Красно-коричневый.

– Ну, мог бы быть фиолетовым или зелёным, а так вполне себе симпатичный цвет.

Мы смеялись, радовались пустякам. Полная очарования ночь. Маленькие открытия – кусочки жизни, из которых постепенно складывалась большое панно. Но мне пока не хотелось смотреть, что же из всего этого получается, чтобы не испортить, не поторопиться, не исказить впечатление. Я никуда не спешила. Мне нравилось делать шаг и замирать. Удивляться и слушать, как, шурша перьями, прорастают крылья моих желаний.

* * *

Дни летели за днями, складываясь в недели. Суматошный апрель пролетел, спотыкаясь на датах, но особых событий в карманах не нёс.

Юрий Владимирович решил расширять дело и пропадал на работе. Я оформляла загранпаспорт и много времени проводила с Антонием Евграфовичем. Я приходила к нему домой, и мы подолгу разговаривали о разных вещах. Иногда философствовали, а порой, утонув в огромном кожаном кресле, я слушала его рассказы о прошлом.

Часто наши беседы прерывались телефонными звонками: о старике беспокоилась внучка Линда. Я видела: девочка любит его и тоскует. Антоний Евграфович как-то признался, что ему не хватает её, но он был бы страшным эгоистом, если бы забрал внучку с собой в неизвестную страну. Считал, что это несправедливо, ведь она не знала другой жизни: её дом не здесь.

Я молча соглашалась, в душе сравнивая старого мастодонта с Анастасией: он тоже не позволяла приближаться к себе, считая, что может стать обузой.

Я прикипела душой к нашему общению. Огорчало только одно: старый упрямец постоянно напоминал мне про обещание. От его настойчивости попахивало одержимостью: разговоры часто поворачивались к мыслям о скорой смерти. Мне это не нравилось, но приходилось терпеть старческие причуды. Так-то древний хитрец выглядел очень бодро и жизнерадостно, и мысли о смерти казались мне немного наигранными и пустыми.

Ольга, помучавшись токсикозом ещё недели две, очухалась и начала постепенно расцветать. Ходила она всё лучше и лучше, чувствовала себя замечательно, и я во время своих нечастых визитов радовалась, глядя, как сияют от улыбки и счастья её глаза.

Клан Иноковых по-прежнему бурно радовался каждому моему приходу. Борман умирал от счастья, двойняшки без конца тарахтели на два голоса, вываливая на меня кучу информации. Володя стал ещё серьёзнее и больше не заговаривал ни о своих чувствах, ни о моей личной жизни. Он учился в десятом классе, пропадал в библиотеке, занимался тяжёлой атлетикой.

Постепенно мы возобновили занятия английским: он забегал иногда ко мне домой. Мы разговаривали, играли в шахматы, учились. Володя стал немного замкнутым, по глазам – ничего не прочесть. Как мне казалось, он старался не показывать своих чувств, и ему это удавалось. Вскоре я даже задумалась: а не приснился мне, часом, тот вечер и объяснение в любви?

С Ником дела обстояли сложнее. Мы продолжали заниматься, но не спешили идти вперёд. Ник утверждал, что главное – дать открыться хоть маленькому окошку, а всё остальное со временем придёт само, стоит только упорядочить те знания, что уже получены.

Он продолжал следить за моим питанием и режимом дня. Иноковы утверждали, что я похорошела. А сама я чувствовала спокойствие и уравновешенность. Улыбалась и радовалась каждому дню.

Тактика Ника не торопиться сработала. В какой-то день, придя на работу, я обнаружила, что забыла дома ключи от приёмной. И пока я напряжённо думала, отправиться ли назад, домой, или дождаться шефа, моя рука решила проблему за меня. Легко, одним движением ладони, я открыла замок.

Позже тренировалась на стареньком сейфе, что стоял в кабинете Юрия Владимировича. Труднее оказалось не открыть, а закрыть замки. Я провозилась с час и взмокла, как загнанная лошадь, ругая себя на все лады и с ужасом ожидая, что вот-вот вернётся шеф и черт знает что обо мне подумает. В конце концов, энергетический «ключ» повернулся в обратную сторону. Ник сказал, что всё дело в психологических барьерах, которые блокируют ход энергии в нужном направлении. Пришлось засесть за аутотренинги и вспомнить азы психологии.

Это казалось смешным с моим-то дипломом психолога. Тем более, что цепкая память помнила дословно кучу разной информации, но, разбирая её залежи, я отсеивала ненужное и выделяла главное, наиболее ценное, как когда-то учила Анастасия. Знания, откладываясь в ячейках моего личного внутреннего сейфа, подталкивали дар к дальнейшему развитию.

Мы занимались языками. К французскому и испанскому добавили итальянский. Я пила его как музыку – певучую, мягкую, яркую. Познавала не сухо, а в разговорах, в песнях и стихах.

Мы с Ником часто играли на пианино по вечерам. И как-то неожиданно я начала петь. У Ника не только слух оказался прекрасным, но и голос. Я стала подпевать за ним вслед, хотя голос у меня был скорее слабым, нежели звучно красивым, но домовой утверждал, что мой бархатный негромкий альт может свести с ума кого угодно.

Я не очень ему верила и в глубине души считала, что он мне льстит. Посмеивалась, но петь не переставала. Но однажды, когда в гости пришёл Антоний Евграфович, я, чтобы развлечь старика, спела итальянскую баркаролу и с удивлением увидела слёзы в его глазах. Старый аристократ был так тронут, что судорожно вздыхал, пытаясь овладеть собою.

Второй жертвой моего голоса пал Володя. Я спела блюз, чтобы посмотреть на реакцию мальчишки. Тот долго молчал, не отрываясь, глядел на меня тяжёлым взволнованным взглядом, а потом, переведя дух, сказал, что лучше мне не петь в его присутствии. «Я не железный!» – заявил мальчишка и гордо удалился. После этого я не видела его целую неделю.

Володино заявление обескуражило и обидело меня. Масла в огонь подлил Ник. Расстроенная, я пылала, а он, пытаясь успокоить, сказал, что ничего оскорбительного в словах Володи нет, мол, это высшая похвала, потому что я не осознаю чувственности собственного голоса. Якобы в этом его сила и красота.

– Хочешь сказать, что мне место только в ночных барах да стриптиз-клубах? – оскорбилась я.

Ник возразил, что в моём пении нет ничего вульгарного, наоборот, оно похоже на переливы радуги, но я в тот момент не слушала никакие доводы. Дулась, как ребёнок, пока тихий смех домового не успокоил меня. Тем вечером мы пели тихим дуэтом, и мне это нравилось.

Наши личные отношения в этот месяц не развивались совсем. Словно и не было страстных поцелуев. И вообще ничего не было. Я не боялась его прикосновений, не избегала, но они напоминали скорее дружественные, чем интимные: пожатие руки, похлопывание по плечу.

Иногда я сидела в объятиях Ника, прислонившись к его груди спиной, но это – всего лишь доверие, что установилось между нами.

Его руки лежали на талии, касались колен, не лаская, не будоража плоть. Лишь только нежные слова, что порой слетали с губ домового, переворачивали всё внутри, да кольцо, которое я неизменно носила на пальце, напоминали: в наших отношениях были и другие, не только дружественные моменты.

В конце апреля Антоний Евграфович уехал, и я сразу ощутила, что не хватает его – старого нового друга. Я грустила. Немного успокоил телефонный звонок: Антоний Евграфович разговаривал бодро, весело, уверял, что всё идёт, как надо. Наш недолгий разговор на время вернул былое расположение духа, но начало мая прошло под знаком тревоги.

Что-то мучило меня и не давало покоя. Я вновь потеряла аппетит, похудела, несмотря на то, что Ник изощрялся, как только мог. Спала беспокойно: во сне приходили кошмары. Я часто просыпалась от крика и вытирала холодный пот со лба.

Ник успокаивал меня, часами просиживал возле дивана, пока я в конце концов не засыпала, крепко держась за его руку. Это теплое рукопожатие стало настолько привычным, что я, порой просыпаясь в ночи, умирала от сковывающей, как тесная одежда, пустоты.

Ник вскоре уловил эту мою странность, и я уже засыпала и просыпалась, держа его за руку. Я страдала от беспомощности и, зная, что Ник почти не спит из-за меня ночами, поначалу пыталась прогонять его. Но он только отмалчивался в ответ на гневные приказы уйти и оставить меня в покое.

Что для него значили мои жалкие попытки командовать, если я одновременно мертвой хваткой держала его за руку? В конце концов, домовой спокойно заявил, что, как известно, спит он очень мало, поэтому не испытывает неудобств, сидя в кресле возле меня. А я, в свою очередь, сплю как убитая, пока он находится рядом. Так что все мои крики для него – пустой звук. А если я так забочусь о том, что он не высыпается – что ж, он вполне может составить мне компанию, если приляжет на диван. На такой смелый шаг я не решалась, а потому смирилась, что Ник проводит ночи в кресле.

Наверное, я предчувствовала беду. Ощущала её приближение, боялась и злилась. Нечто темное витало в воздухе, но я не могла уловить, откуда надвигается ужас. Я знала: Ник понимает это не хуже меня, но его уравновешенность и стойкость помогают держаться спокойно.

Он не подогревал моих страхов: ни словом, ни жестом не выдал тревоги, но я всё равно чувствовала почти незаметное, спрятанное очень глубоко, напряжение.

Изредка, проводя рукой по лицу Ника, замечала, как обострились его черты, как запали щеки. Всё реже и реже в нашем доме звучал его тихий душевный смех.

Каждый день проходил обыденно: мы занимались, беседовали, читали книги, играли в шахматы, но всё в нас словно замерло в предчувствии катастрофы. Мы напряженно ждали: что-то должно случиться.

И в конце концов грянул гром.