Часть 3. Глава 2

Я проспала четырнадцать часов и не знала, что окружающее меня пространство лихорадило на разные лады. Весть о чудодейственном исцелении умирающей Линды разнеслась пожаром по городу и обросла различными домыслами и сплетнями. Семейство Бортневых, которое, как оказалось, и так привлекало к себе слишком много внимания, атаковали журналисты.

Я спала сном праведника и не догадывалась, что Майкл не позволил никому будить меня; что через время Антоний Евграфович, обеспокоенный моей бледностью и неподвижностью, готов был вызвать консилиум врачей, но всё тот же Майкл невозмутимо и с каменным спокойствием предупредил:

– К ней нельзя прикасаться, – чем вызывал ещё больший нездоровый ажиотаж.

Пока я обнималась с Морфеем, Линда очухалась настолько, что уже не оставалось сомнений: девушка будет жить. И врачи только разводили руками, когда оказалось, что после таких тяжёлых травм организм по всем показателям выглядел куда лучше, чем раньше. Врачебные секреты утаить не удалось, и на первых страницах местных газет появились скандальные заголовки.

Проснувшись, уткнулась глазами в широкую спину Майкла. Не сразу сообразила, где я: всё вокруг незнакомое, будто кто-то взял, вырвал меня с корнем и посадил в чужую почву. Я балансировала на грани сна и яви, соображая, как меня угораздило попасть в какое-то дурацкое сновидение, где я лежу в огромной кровати, упираясь взглядом в чужое мужское тело. Неплохо скроенное, кстати.

– Майкл, – позвала, ещё не очень хорошо соображая.

Громила стремительно вскочил со стула и внимательно посмотрел мне в лицо.

– Очнулась.

– Да.

И тут я вспомнила, где я и как здесь оказалась.

– Всё в порядке? – я села в постели и покачнулась: от резкого движения закружилась голова.

– Всё хорошо.

– Надеюсь, ты спал. Нет нужды меня караулить: я не собираюсь никуда убегать.

Подобие улыбки мазнуло по красивым губам Майкла.

– Спал. Я не дал им будить тебя.

С этими словами он вышел, а я поднялась и отправилась в душ. Живот подводило от голода: я толком и не помнила, когда ела в последний раз. Кажется, это было ещё в самолёте.

Не успела я переодеться, как комнату с осторожным стуком вошла милая девушка. Прибыл поздний завтрак.

Мою спасительницу звали Стефани. Она оказалась словоохотливой и улыбчивой. Пока я ела, Стефани поведала, что у неё есть мать и отец, трое братьев и жених. В доме Антония Евграфовича работает второй год. Она же рассказала о последних новостях и сплетнях, о шумихе в утренних газетах.

После завтрака я попала в цепкие руки Антония Евграфовича.

– Ты спасла жизнь внучке и мне, – промолвил старик без пафоса. – Смогу ли я когда-нибудь тебя отблагодарить?

Он тронул меня до слёз – такой родной и понятный.

– Я сделала, что смогла, но не хочу, чтобы вы считали, что чем-то обязаны мне. Для того и нужны друзья, чтобы помогать.

– Ты слишком правильная и скромная, – резко ответил старый аристократ, и я так и не поняла: комплимент это или осуждение.

– Я бы хотела попасть в клинику, к Линде. Надо ещё посидеть с девочкой.

– Попробуем прорваться, – ах, как он улыбался! Я любила его улыбку, лучики морщин у глаз, высокий лоб и красиво зачёсанные наверх белоснежные волосы. – Сейчас всё вверх дном: телефоны оборвали, репортёры засели в засаде. Ждут, когда ты выйдешь из дома.

Я прикрыла глаза.

– Буду счастлива, если удастся улизнуть или избежать лишних разговоров. Шумиха, как я понимаю, уже началась. Остаётся только дождаться, когда улягутся страсти.

– Боюсь, нам трудно будет отвертеться. Я тут и так не последняя личность, а теперь ещё и это.

Я улыбнулась:

– Всё будет хорошо. Пусть выдумывают, что хотят. Поехали?

– Поехали, Марина.

В машине нас ждал верный Майкл. Глаз у него выглядел хуже некуда. Я покачала головой и уселась на переднее сиденье.

– Подожди, – не дала ему повернуть ключ зажигания.

Осторожно взяла его лицо в ладони и медленно провела пальцами несколько раз, устраняя отёчность, соединяя капилляры. Через несколько минут удовлетворённо вздохнула. Остался только синяк и небольшая припухлость.

– Вот так лучше.

– Спасибо, – Майкл кивнул, мельком глянув в зеркало.

– Чудо какое. Прямо на глазах. Никогда ничего подобного в жизни своей не видел, – шумно выдохнул Антоний Евграфович.

– К этому привыкаешь быстро, – я смущённо мотнула головой, но со мной не согласились: я видела, как поджал губы старик, но открыто возражать не стал.

Мы выехали за ворота, и я поразилась толпе вокруг. Машины, репортёры, вспышки. Майкл, стиснув зубы, рванул машину на предельно допустимой скорости. Эскорт длинным шлейфом отправился за нами вслед. Антоний Евграфович сокрушенно развёл руками.

– Я же говорил…

– Ничего, как-то всё утрясётся.

Мы замолчали. Я поймала себя на мысли, что не чувствую дискомфорта. Чувство нереальности осталось, будто я не здесь, и не со мной происходят все эти события, но я ощущала правильность того, что видела. Казалось, что я попала на страницы хорошо знакомого романа, и нужно было дочитать книгу до конца, вписав в неё собственные эпизоды.

– Нам бы не помешал десяток Майклов, – пробормотала я, когда мы подъехали к клинике.

Нас атаковали, я не прислушивалась, что говорил Антоний Евграфович: шла, намертво приклеившись к спине Майкла, и старалась не поднимать взгляд.

Внутрь влетела как пробка и перевела дух. Мы поднялись в палату Линды. Следом шествовал медперсонал. Кто-то что-то говорил, спрашивал, но я предпочитала отмалчиваться.

Линда была в сознании. На это можно смотреть вечно. На засиявшее личико девушки, на любовь в глазах и движениях Антония Евграфовича. На соединение маленькой ладошки и корявых узловатых пальцев старика. На то, как малышка нежно гладила дедовы белые усики, а он целовал её пальчики.

Я почувствовала, как готовы пролиться слёзы, но сдержалась. Вскоре вспомнили и обо мне: обнимали и благодарили. Я подумала: наверное, это красиво, когда блондинка, брюнетка и седой господин соединяют вместе головы. И только Майкл стоял изваянием в позе Рембо, скрестив мощные руки на груди. Не шевелясь, хотя Линда делала робкие попытки привлечь его внимание. Шофёр только отрицательно покачал головой.

– Я помогу тебе выздороветь поскорее, – сказала, когда эмоции улеглись. – Доверься мне.

Она не боялась, смотрела на меня чистыми глазами и верила. Я провела рукой по её лицу, погружая в сон.

– Главное – не пугайтесь, – попросила Антония Евграфовича. – Даже если что-то покажется странным.

Но старик только усмехнулся:

– Что меня может испугать? Работай, девочка, спокойно. Никто тебе не помешает.

Я повернулась к Линде и легко пробежалась пальцами по её телу. Вдохнула полной грудью: как хорошо и спокойно. Я заживляла сшитые сосуды, проверяла функции всех пострадавших внутренних органов. Теперь мои действия были более уверенными, более точными и эффективными. Процесс заживления шёл быстрее: я уже не шла наугад, не действовала вслепую, а двигалась к цели с внутренней уверенностью во всём, что делала.

Конечно, это не чудодейственное исцеление, когда мгновенно исчезают все хвори, но боль уходила, притуплялась, а я думала о том, что если буду развивать дар, то смогу помогать ещё быстрее.

После работы с внутренними органами переключилась на мышечную ткань и с удовлетворением отметила, что заживление внешних ран удаётся мне куда лучше. Я ощущала, как закрываются под бинтами страшные раны, бледнеют края повреждённых тканей.

Я провела несколько раз рукой по лицу девушки и улыбнулась: мелкие порезы практически исчезали. Засохшая мёртвая корка слущивалась под моими пальцами. Рваная рана на скуле превратилась в ярко-розовую ниточку. Я верила: со временем от неё не останется и следа.

С костями дело пошло туго, но я терпеливо проверила, нет ли смещений и попыталась хотя бы начать постепенную регенерацию и подтолкнуть процесс сращения.

Устало опустила руки.

– На сегодня хватит. Остались только кости. Но не всё сразу. Теперь домой, отдыхать. Думаю, Линду скоро можно будет забрать домой.

На улице нас опять поджидали, хотя в клинике мы проторчали несколько часов. Кое-как удалось добраться до машины.

Назад ехали молча, хотя поначалу Антоний Евграфович порывался поговорить, но, увидев моё усталое лицо, махнул рукой.

К слову, меня уже не так шатало, как в первый раз. Видимо, организм умел подстраиваться под необычные нагрузки.

Меня покормили, а затем я упала часа на три – уснула, свернувшись калачиком на большой кровати.

Видимо, всё в этом доме подчинялось негласной воле хозяина. Не успела я проснуться, как тут же об этом знал весь дом. Такая гиперопека смешила.

Антоний Евграфович выглядел бодро и словно помолодел. Мы встретились в уютной гостиной, куда меня торжественно препроводила всё та же милая Стефани.

– Наконец-то мы сможем спокойно поговорить, – обрадовался старик. – Сложно выразить, что я чувствую. Это не просто благодарность, а что-то гораздо большее. И мне бы не хотелось, чтобы ты быстро исчезла из нашей жизни. Знаю, тебя ждёт работа, дом и прочие заботы, но, может, ты побудешь с нами, погостишь? Это эгоизм, но так хочется побыть с тобой рядом. Познакомить с членами семьи.

Я внимательно посмотрела на старика и поняла, что меня невольно тревожило.

– Кстати, о семье, – медленно произнесла я. – Почему кроме вас никто не беспокоится? Я что-то не заметила толпы родственников в клинике.

– Наверное, это может показаться странным, – лицо старика посуровело и отчётливее проступили морщины на щеках, – но, видишь ли, в чём дело. Трудно объяснить, но я попытаюсь. Мой сын Этан – дитя внебрачной связи. Какое-то время я даже не догадывался, что он существует. Его мать, милая и забавная хохотушка, была танцовщицей ночного клуба.

Мне сорок, ей – двадцать с маленьким хвостиком. Ни о чём таком серьёзном я и не помышлял. Мы то сходились, то расходились – обычная история. Какое-то время жили вместе, здесь, в этом доме. Наверное, она любила меня, но нас разделяла пропасть почти в двадцать лет, я вполне мог быть её отцом. А однажды она просто исчезла из моей жизни. Тихо и незаметно, словно и не было её вовсе.

Не знаю, что я чувствовал, когда обнаружил, что Жаклин сбежала. Не оставила ни записки, ни шанса на разговор. Все её наряды и безделушки остались на месте. Я потерялся, замкнулся. Подумал даже, что с ней что-то случилось, но потом, обнаружив, что исчезли её личные вещи, махнул рукой и не стал искать. Мне казалось, она нашла молодого любовника, и не мог судить её за это. Сколько раз потом жалел, что позволил гордыне преобладать.

Через девять лет на пороге моего дома появилась женщина в чёрном, которая держала за руку бледного хилого мальчишку в дешёвой одежде. Это была мать Жаклин и мой сын.

Жаклин умерла и перед смертью взяла с матери слово, что сын вернётся к отцу. Ко мне. Она сбежала, узнав, что беременна. Не знаю уж, почему. Наверное, не хотела меня обременять. А может, считала, что я не люблю её. Или надеялась, что я всё же кинусь на поиски. Правды теперь не узнать.

В письме она просила, чтобы я позаботился о ребёнке, даже если не поверю, что он мой. Но стоило только его увидеть, чтобы понять: Этан – мой сын. Фамильные черты Бортневых не сотрёшь, как ни крути.

Мне пришлось нелегко. Мальчик не знал отца, а Жаклин ничего не рассказывала обо мне. Слишком замкнутый, слишком любил мать, которая души в нём не чаяла. Разбитое сердце ребёнка – как тяжело лечатся эти раны.

Дело усугублялось тем, что двумя годами ранее мне пришлось взвалить на себя воспитание ещё одного сироты – племянника, сына моего брата. Дмитрий был четырьмя годами старше Этана. Мальчишки не ладили между собой. А мне пришлось долго доказывать, что я люблю их одинаково. Но между ними так никогда и не появилась теплота, даже когда они выросли.

Митя и Этан получили равные права наследования. Я не разделял их на родного и неродного сына, но это не улучшило их отношений.

Антоний Евграфович нервно прошёлся по комнате, откинул назад белоснежные волосы. Так сложно порой слушать подобные откровения – тайны и трагедии незнакомой семьи.

– Мальчишки выросли, женились, – продолжил рассказ старый аристократ, – оба были заняты семейным бизнесом. Я тогда почти отошёл от дел. Не хотел связывать им руки. Дал обоим шанс прочно встать на ноги.

Митя женился на аристократке – холодной и надменной Сюзанне. Дмитрий всегда был немного снобом. Одних денег ему мало. Мир бизнеса и светского лоска, внедрение в высшие круги – некая идеальность для него. Сюзанна как нельзя кстати вписалась в Митины амбиции. Он восхищался её прекрасными утончёнными манерами, холодным расчётливым умом. В общем-то, они идеальная пара, равная по интеллекту и взглядам на жизнь.

Не знаю, есть ли там любовь, но внешне всё выглядит довольно респектабельно.

Этан женился на простой девушке, скромной и застенчивой, не хватающей звёзд с небес. Но между ними проскакивали такие искры, что порой хотелось закрыть глаза – так они сияли. Одно только омрачало их брак – отсутствие детей. Кэтрин никак не могла родить. Беременела и теряла одного ребёнка за другим, не доносив до срока. В конце концов, это довело её до нервного срыва.

Этану было сорок, Кэтрин – сорок два, когда они уехали в долгий тур по Европе. Они отсутствовали больше полугода, а когда вернулись, Кэт снова ждала ребёнка, носила его в себе уже почти шесть месяцев. Это было намного больше, чем все другие попытки.

Никто не думал, что долгожданный ребёнок принесёт с собой горе. Беременность у Кэтрин протекала нормально, Линда родилась в срок. Кэт делали кесарево сечение. Роды прошли хорошо. Сын и невестка были такие счастливые. А потом Кэт умерла. От внутреннего кровотечения. Малышке Линде исполнилось всего три дня от роду.

Этан сходил с ума от горя. Кэт – солнце его жизни – ушла. В тот день Линда потеряла не только мать, но и отца. Этан не хотел видеть, подходить к дочери. Обвинял младенца в смерти жены. Поэтому я забрал малышку. Этан со временем отошёл, но дочь так и не полюбил до конца. Может, потому что девочка очень похожа на Кэт. Разве что глаза унаследовала от отца.

Линда, маленькая егоза, выросла здесь. Я слышал, как она произнесла первое слово, видел, как делает первый шаг. С важностью щупал, как растёт во рту первый зубик. То, чего я был лишён в отцовстве, полностью испытал, став дедом. Кто может упрекнуть меня в том, что я её слишком люблю?

Антоний Евграфович замолчал, а я погладила его по руке, успокаивая.

– Этан скончался внезапно, восемь лет назад, от сердечного приступа, – голос старика звучал резко, надтреснуто, – и воспитание девятилетней девочки полностью легло на меня. В ту пору мне уже стукнуло девяносто, но я старался изо всех сил жить как можно дольше. Как видишь, Марина, мне это неплохо удалось.

Дмитрий, в свою очередь, трудностей подобного рода не испытывал. Его семейная жизнь – образец респектабельности. Сюзанна родила троих детей. Она в некотором роде – неплохая мать, но холодность по отношению к Этану автоматически перешла и на Линду. Поэтому-то мои родственники не испытывают особого желания заботиться о девочке.

Надо отдать им должное: когда с Линдой случилась беда, мы семейно собрались на консилиум. Они сделали всё, что нужно, но особой сердечности от них ждать сложно. Звонили, интересовались, но, как ты понимаешь, это скорее дань вежливости, нежели реальное сочувствие.

Антоний Евграфович пристально посмотрел на меня, заглядывая в душу.

– Они такие, как есть. И я люблю их, потому что они – моя семья. Может, неидеальная, не самая лучшая, но моя. Тем более, не всё так печально с младшим поколением, – на бескровных губах старика мелькнула улыбка. – Сегодня вечером вторая половина семейства соберётся под этой крышей. Хотят познакомиться с тобой. Не суди их слишком строго. Надеюсь, ты простишь им некоторые слабости.

Я успокаивающе сжала руку старика.

– Антоний Евграфович, я с удовольствием познакомлюсь с вашими родственниками. Вы любите их, это главное. Идеальных людей не бывает, поэтому надо прощать слабости. Недостаточная душевность – это ещё не показатель порочности. А кто я такая, чтобы судить?

Старик с чувством сжал мои пальцы.

– Рад, что ты это понимаешь. Я люблю Дмитрия, внуков. С Сюзанной несколько сложнее – испытываю к ней противоречивые чувства, но, наверное, они от её холодности. Ты познакомишься и сама составишь собственное мнение о каждом. Ужин через час, в столовой.

Он заинтриговал своей историей. Вспомнилось, что ранее, разговаривая обо всём на свете, мы почти не касались его жизни здесь, его семьи. Он старался избегать подобных разговоров. Может, хотел оставить здешнюю жизнь за гранью и жить воспоминаниями. Как бы там ни было, сегодня предстояло увидеть то, что осталось за недомолвками.

Я отправилась в свою комнату. Понежилась в ванне, надела лучшее платье, уложила волосы мягким узлом на затылке.

Ровно через час спустилась на первый этаж. Ещё никого не было, и я решилась пройтись по дому. В холле столкнулась с Майклом. Он натягивал кожаную куртку, направляясь к выходу.

– Ты куда, Майкл? – спросила невольно и тут же пожалела: странный шофёр посмотрел мрачно, а блеск чёрных глаз говорил, куда бы я сходила со своими вопросами. Но, однако, он ответил:

– Прогуляюсь.

Тучи и то бывают светлее. Я не рискнула его задерживать, только следила растерянным взглядом, как Майкл быстрыми широкими шагами уходит прочь.

Что-то во всём этом было неправильным, но что – не сумела уловить. Поняла только: Майкл рассержен, натянут, раздражён до крайности. Я вздохнула и вернулась в гостиную. Антоний Евграфович шёл навстречу. Я поймала его одобрительный взгляд, но сказать друг другу мы ничего не успели: раздался звонок в дверь.

– А вот и гости, – пробормотал озабоченно старик и, взяв меня за руку, повёл в холл.