Часть 3. Глава 5

Дразнящий аромат кофе… Полузабытый запах взрывает сон, оседает горчинкой на языке – хочется облизнуться и почувствовать тёрпкость первого глотка. Кажется, я неосознанно тянусь руками к чашке, что грезится и манит, – и хватаю пальцами пустоту.

Продираю глаза и сталкиваюсь с насмешливым взглядом. Стив с видом знатока и тонкого ценителя искусства изучает мои голые ноги. Я поспешно натягиваю одеяло.

– Привет, соня. Можешь не спешить: всё, что надо, я уже увидел. Ножки у тебя классные.

Я поджимаю губы и хмурю брови, глядя на улыбающегося во весь рот Стива.

– Ты всегда врываешься по утрам в чужие спальни без предупреждения?

– Не всегда, – он ласково гладит меня по судорожно сжатой руке, что комкает одеяло. – Большой специалист по этим делам у нас Майлз. А я вроде бы как и не мужчина. Со мной можно и не считаться. Тем более, что я вырос с девчонкой. Эдакое бесполое существо среднего рода.

Я с подозрением смотрю на явный бугорок в джинсах юного нахала. Стив иронично приподнимает изящную бровь, уловив мой взгляд:

– Увы, созерцание девичьих ножек по утрам таки проняли моего дружка. Он несколько увеличился в размерах, но за его действия я не отвечаю: у него, к сожалению, своя голова.

Дерзко, на грани хамства. Я почувствовала, что краснею, но злиться по-настоящему не могла. Чистой воды бравада, чтобы спрятать уязвимость и то, кем он на самом деле хотел бы быть.

– Ты очаровательно краснеешь. Мне нравится. Ты случайно не непорочная дева?

Вырвать бы ему язык. Я мысленно настраиваюсь.

– Стив, я сейчас выгоню тебя вон, - говорю вкрадчиво и делаю строгое лицо.

Стив театрально вздыхает. Не очень-то его и напугаешь.

– Ну вот, я так и знал. Мне казалось, мы вчера подружились. Оказывается, принести кофе в постель подружке считается признаком дурного тона. Позиции резко меняются. Вчера ночью – сестра, сегодня утром – незнакомка. Ладно, не злись. Я отлучусь на полчаса. Надеюсь, тебе хватит времени привести себя в порядок.

Он поднимается и ковыляет к двери.

– Можешь забрать кофе, – говорю ему в спину. – Я пью только чай.

Стив оборачивается и обжигает весёлым взглядом:

– Прекрасно. Будет повод зайти к тебе ещё раз.

Он появляется ровно через полчаса – минута в минуту, высокоточное попадание в «яблочко». Картинно стучит в дверь три раза и распахивает дверь перед Стефани, что держит поднос.

– Готова позавтракать, малышка?

Он по-хозяйски, не дожидаясь ответа, входит следом за девушкой и располагается в кресле.

Мы некоторое время уплетаем тёплые булочки с мёдом, пьём очень вкусный чай со сливками.

У него тонкий профиль, длинные брови чайкиными крыльями – изломаны и спускаются к вискам. Белокожий, словно никогда не видел солнечного света, отчего волосы, брови и ресницы кажутся угольно-чёрными. Губы полные, чувственные. У мужчин не должно быть такого красивого рта. Улыбка у него замечательная, когда он забывается и не прячется в рекреации своих комплексов.

Он понимает, что я его рассматриваю – вижу ямочку в уголке рта и ловлю быстрый взгляд из-под ресниц, но ничего не могу с собой поделать. Смотрю во все глаза, без стеснения.

– Здесь всегда завтракают в одиночестве? – спрашиваю, чтобы прервать молчание.

– Как правило, – пожимает плечами Стив. – Если это только не званый завтрак. Все вместе собираемся к обеду и ужину. Да и то не обязательно.

Он неожиданно смеётся, запрокинув голову.

– Как же ты вчера за столом нокаутировала Сюзанну! Она перед поездкой как раз твердила о свиньях-русских.

Я поперхнулась. Стив кинул виноватый взгляд.

– Она часто забывает: мы все, кроме неё, – тоже русские. Пусть и с разбавленной кровью. Если честно, я часто нарушаю незыблемые правила, чтобы позлить Сюзанну. Ничего не могу с собой поделать.

Меня коробила привычка называть родителей по имени. Тем более, что Стив делал это намеренно.

– Ты всё ещё мальчишка, если до сих пор забавляешься мелкими пакостями.

Стив передёрнул плечами:

– Это рефлекс. Дурная привычка. Я бы хотел относиться к Сюзанне терпимее, но не получается. Она так и не смирилась, что я калека. Во мне воплотилось вырождение нации.

– Ничего не понимаю. Ты же её сын.

Хотелось возражать, приводить какие-то аргументы. Какое-то кривое зеркало.

– Ну и что? – скривил губы Стив. – Она ненавидит всё несовершенное. У неё собственные строгие стандарты в жизни. Я в них никогда не вписывался. Однажды я ей на зло сказал, что гей. Она не удивилась. Что ещё можно ожидать от такого отброса, как я? С тех пор её отношение ко мне – подчёркнуто брезгливое.

– В таком случае, она должна ненавидеть и Джоан. Правда, особой любви я не заметила, но и отвращения, по крайней мере, тоже.

Стив накрутил на палец прядь своих волос.

– Джоан – особый случай. Всегда примерная девочка с ясными глазами. Сверкающая, как начищенный до блеска пенни. Правильные манеры, ухоженные руки, тихий голос, подтянутый до хребта живот.

Я не знаю, что там случилось на самом деле. Ей двадцать четыре. Шесть лет назад блистательная Джоан, гордость семьи, собиралась выходить замуж. Выгодно, естественно. А за неделю до свадьбы она исчезла из дома.

Скандал, полиция на ушах. Джоан так и не нашли. Сочли её мёртвой, отслужили панихиду. А полтора года назад, как гром среди ясного неба, сестрица явилась к отчему порогу. Скромно одетая, пришибленная, на последних месяцах беременности.

Не знаю почему, но мать её не оттолкнула. По теории вероятности, она должна была захлопнуть дверь перед её носом и заявить, что дочь мертва, а это – наглая самозванка. Сюзанна этого не сделала. Но она не радовалась её возвращению, я точно знаю.

Что уж там не сработало в её идеально тикающем механизме – неизвестно. Джоан приняли назад в лоно семьи. Её ребёнок умер, не прожив и часа. Да у него и не было шанса выжить. Джо всё время ходила под кайфом. Скорее всего, она и не поняла, что была беременна.

Мать пыталась лечить её, только Джоан не выдерживала ни одного курса лечения, убегала и снова садилась на иглу.

Я зябко поёжилась и обхватила плечи руками.

– Это страшно.

– Чертовски интересно, чем таким она держит Сюзанну в узде. Деньги на наркотики даёт ей она. Причём безропотно. На днях они с отцом скандалили. Он упрекал Сюзанну в том, что она потакает её прихотям вместо того, чтобы лечить. И что, дескать, это совсем не похоже на неё.

Голову сломал над этим ребусом. Проще всего – поболтать по душам с сестрой, но мать её охраняет, как коршун. Джо почти никогда не остаётся одна. Но что-то мучает её, я вижу.

Вчерашний вечер тому пример. Что-то я не замечал за сестрой сентиментальности при прослушивании музыки. Но, в общем, я плохо её знаю. Она сама в себе. Замкнутая, тихая. Я её недолюбливал в детстве. Мне казалось, она – копия Сюзанны и станет такой же холодной жабой. Но, наверное, я проморгал что-то важное.

Вчерашняя истерика как-то связана с тобой. Сюзанна, правда, не особо скрывала своей неприязни к тебе. Наверное, это связано с фондом, который загорелся основать дедушка Энтони.

Из него летят слова, как брызги из решета. Смутно понимаю: не со всеми этот бледнолицый брат настолько словоохотлив. Скорее наоборот. На мою же голову он выворачивал тайны, как бельё из переполненных корзин.

– А фонд тут причём?

Стив иронично улыбается и вздыхает:

– Ты и впрямь святая, Мария, – он склоняет ко мне голову и, глядя прямо в глаза, отчётливо произносит: – Деньги, Мария. Много денег. Они достались бы семье, а теперь уйдут безвозвратно. Да ещё в дикую страну. Сюзанна очень любит деньги. Это её бог. А потому она встревожена. Мало того, что часть наследства отойдёт маленькой оборванке Линде, так тут ещё и замаячил призрак благотворительного фонда. Она взвинчена сейчас до предела.

– Маленькой оборванке?

Стив горбит плечи, засовывает ладони между колен. Лопатки выступают, как недоразвитые крылья. В такой позе он похож на падшего ангела.

– И дядя Этан, и Линда всегда считались оборванцами. Не бедными родственниками, нет, а самозванцами с большой дороги. А дедушка – выживший из ума филантроп, подбирающий всех бродяжек. Дядя Этан – копия деда Энтони, но для родителей он чужой. Чужой, не имеющий отношения к семье человек. Отец и так его не очень любил, но основные стычки начались, когда он женился на Сюзанне.

Я потёрла виски пальцами.

– Ты не преувеличиваешь? В голове не укладывается.

Стив дёрнул бровью и ухмыльнулся:

– Думаешь, сидит сейчас перед тобой нечто злобное, ядовитое и брызжет ядом? Детский максимализм я уже пережил, когда считал, что никто не любит, не понимает, игнорирует. Мне незачем наговаривать. Немного времени – и сама всё поймёшь. Кстати, Майлз уже звонил. Хочет присоединиться к нашей поездке в клинику. Берегись, мышка, кот вышел на тропу любви.

– Ты неисправим, – он умел вызывать улыбку – высекал, как заправский охотник искру из огнива. – Майлз просто хочет навестить Линду.

– Угу. Он неплохо относится к малышке, но поездка в клинику – это чересчур. Скажу по секрету: Майлз жутко боится больниц, смерти, крови и подобных прелестей. Это, так сказать, дискомфорт его личности. Он помешан на сексе, но, будь уверена, никогда не прыгнет в постель с первой попавшейся девчонкой. Сами разговоры о СПИДе, венерических болезнях доводят его до истерически-обморочных состояний. Он гоночный маньяк, но вид сломанных конечностей и травм способны на какое-то время остудить его пыл. Ненадолго. Он водит машину как чёртов бог.

Я покачала головой. Стив артистично схватился за сердце:

– Не веришь? Думаешь, такой спортивный, сильный, знающий себе цену Майлз не умеет катать истерики? А ты проверь, намекни, что переболела заразной болезнью, и он сразу отстанет от тебя, – Стив прищёлкнул пальцами. – Хотя нет, не отстанет. Предпочтёт тщательно предохраняться.

– Всё, прекрати, – прервала я его словоизлияния. – Мне неинтересно, как будет предохраняться Майлз. Я не собираюсь ложиться с ним в постель.

– Не хочешь испытать самое увлекательное сексуальное приключение? – Стив изогнул изящную бровь. – Мой брат в постели – виртуоз, маэстро.

– И откуда ты только всё знаешь?

Он развалился в кресле и забавлялся вовсю. Хотелось щёлкнуть его по носу, чтобы успокоился.

– Да его подружки держат меня за ночной горшок. Я для них вроде падре, что исповедует и отпускает грехи. Им не приходит в голову принимать меня всерьёз. Бесполая удобная жилетка, по которой можно размазывать сопли.

– По-моему, мы заболтались.

– Да-да. Я понял. Дедушка с утра уехал по делам и наказал тебя развлекать. Вот я и стараюсь. Как только он вернётся, мы поедем в клинику.

Такие разговоры нужно разрушать радикально – сворачивать им шеи, как курам.

– Что у тебя с ногой?

По лицу Стива пробегает судорога. Сжимаются челюсти. Глаза смотрят в пространство – зло и упрямо.

– Лучше говорить о сексе, – рубит слова, как брёвна.

– Животрепещущая тема закрыта. Отвечай на вопрос.

Стив поднимается с кресла и, хромая, подходит к окну.

– Лучше поговорим о погоде.

– Нет.

Он оборачивается стремительно, волосы жёстко хлещут его по щекам. В гневе он тоже красив.

– Тебе никто не говорил, что нельзя давить людей, словно танк? Надо иметь хотя бы примитивные понятия о такте.

Я встала и осторожно накрыла плечо юноши ладонью.

– А тебе не приходила в голову мысль, что я могу помочь?

Плечо Стива каменеет, хотя он и без того – сплошные натянутые мускулы; глаза упрямо смотрят мимо меня.

– Мне, Мария, не поможет уже никто.

– А почему ты зовёшь меня Марией?

Он слегка оттаивает и пожимает плечом, на котором всё ещё лежит моя рука.

– Не знаю. Само как-то получилось. Может, после вчерашней «Аве, Мария». Ты так прославляла эту деву. Её образ почему-то слился с твоим. Да и у других, наверное, тоже.

– Так зовут меня только самые близкие люди. Это что-то вроде пароля взаимопонимания. Папа, Анастасия и… в общем, неважно.

Наконец-то он отмер, посмотрел на меня заинтересованно:

– Так я был прав! Сердце твоё занято! А моё навек разбито!

Я закусила губу и сморщила нос.

– Переигрываешь. Галёрка сыплет руганью, партер готовит гнилые помидоры. Ты не ответил на мой вопрос.

Стив хмыкнул, хохотнул, вздохнул.

– Мне-то хоть можно присоединиться к когорте избранных и звать тебя Марией?

– Раз так получилось – можешь. Наверное, нас тоже что-то роднит.

– Сплошные родственники, – он снова вздыхает. – Нигде не встретишь обожающих тебя глаз. Женских, любящих, нежных и страстных. Мне, наверное, действительно стоит задуматься и уйти в духовенство. Образчик всепрощающей, всепонимающей, раздающей мудрые советы плоти. Идите с миром, дети мои…

Стив снял мою руку со своего плеча и усадил в кресло. Потом рухнул рядом.

– Будем юлить или говорить?

– У тебя хватка, как у бульдога, Мария.

Он снова вздыхает, набирает воздух в лёгкие, прикрывает глаза.

– С годами я притерпелся к своему положению. Лет пять назад за такие вопросы мог убить. Наверное. Врождённый вывих тазобедренного сустава и внутриутробная травма. Я таким родился. Заметили поздно. Мне было около двух лет, а я так и не начал ходить. Если ты помнишь, Сюзанна не особо заботилась обо мне. А потом началось. Врачи, консультации, операции. Месяцы в гипсе. Никакие растяжки, удлинение кости не помогли. Точнее, помогли, насколько это было возможно. До нормы не хватает 11 сантиметров. Даже специальная обувь не слишком помогает. Неправильная группировка мышц, сухожилий. К шестнадцати годам я так измучился и издёргался, что не выдержал. Пришлось поваляться в клинике с тяжёлым депрессионным психозом. Потом ещё в течение полугода посещал реабилитационный центр, наблюдался у психолога и психиатра.

Он снова смотрит в пустоту. Из глаз колючей чернотой выглядывает боль. Рот судорожно перекошен, но это уже не ухмылка.

– Ты удовлетворена?

– Вполне.

Он делает невероятное усилие: закрывает глаза, выдыхает рвано, лицо разглаживается, на губах оживает улыбка – чуть насмешливая, но живая.

– Вот так всегда. Вечно мне не везёт: мои девушки удовлетворяются разговорами.

– Ложись на кровать, – командую резко.

Стив приоткрывает один глаз

– От слов перейдём к делу?

– Не возбуждайся. Я просто тебя посмотрю.

Он не шелохнулся.

– Тебе придётся объясниться.

Наверное, самое малое, что я должна сделать, – рассказать всё, как есть.

– Постарайся поверить, даже если кое-что покажется тебе не совсем правдоподобным. У меня дар. Я вижу человеческий организм насквозь, умею не только находить заболевания, но и исцелять.

– И это всё?

– А этого мало? – спрашиваю и улыбаюсь. Упрямый ослик по имени Стив.

– И всё же.

Теперь его очередь. Стив тоже умеет давить, не обращая внимания на правила уличного движения.

– Всё остальное не имеет значения. Чтение мыслей, книг на расстоянии и умение двигать предметы не помогут удлинить ногу, например.

Он запрокидывает голову и хохочет.

– Мария, ты чудо! Я приглашаю тебя посетить родительский дом. Почитаешь секретные документы. Сюзанна лопнет от ярости!

У него живое лицо, и когда он не прячется, открыт, как на ладони.

– Ничего такого я делать не собираюсь. Мой дар дан не для того, чтобы копаться в грязном белье.

Стив грустно смотрит мне в глаза.

– Это ты не создана, чтобы копаться. Дар тут не при чём. Это только шутка. Плоская, правда.

Он вздыхает и встаёт на ноги.

– Мне раздеться? – спрашивает торжественно и переигрывает в готовности снять штаны. Длинные пальцы ложатся на ремень, в глазах – знакомая насмешка, но я уже знаю, что за ней.

– Не надо. Чтобы узнать, мне не обязательно видеть тебя без штанов.

– Ты уверена? А то я с удовольствием. Правда, я несколько худосочен…

Ну, да. Нервничает, пряча неуверенность под дурацкой бравадой.

– Ты ведёшь себя как подросток. Хватит прятаться под сексуальными хохмами.

Он с деланным стоном валится на мою кровать, устраивается поудобнее и прикрывает глаза рукой.

– Ох, Мария, это только часть правды. Другая заключается в том, что я действительно сексуально озабоченный тип с большими возможностями и нулевым спросом на них.

– Мания величия?

– Скорее, гигантомания. Ладно, шутки в сторону. Кажется, я волнуюсь.

Я треплю его по волосам:

– Не надо. Это просто осмотр, как у врача.

Лицо его непроизвольно дёргается, судорога кривит рот.

– Пять лет назад… я отказался. Заявил, что не хочу больше больниц, процедур, мучений. Они сказали: ты подросток. Тело растёт, а нога – нет. Застыла, не хочет развиваться. Серия операций может помочь, но на это уйдёт не месяц, и даже не год. Длительный процесс. К чёрту. Переводить жизнь на клиники, врачей, мучиться. А потом я буду ещё расти, а нога – нет. И опять всё заново. Может, это слабость, но я сдался. Есть целый мир, а я где-то за гранью? Специальная обувь и трость – и не так уж важно, сколько там сантиметров не хватает.

Я легко провела рукой по бедру юноши. Нет ничего сложного, чтобы видеть: я умею это с детства. Вначале кожа, затем мышцы, сосуды, нервные окончания, кости. Слой за слоем, шаг за шагом. При прямом контакте картина чётче – впиваюсь пальцами в ткань джинсов, чувствую, как вздрагивает Стив.

– Потерпи, малыш, я должна всё видеть, – бормочу, начиная раскачиваться. Глаза закрыты: мне сейчас не нужно зрение. – Операций было пять?

– Шесть.

Киваю, продолжая исследование. Тело поёт только одному ему известную песню, следует за руками вслед. Останавливаюсь, замираю. Глаз не открываю, прокручивая в мозгу картинку, чтобы убедиться, что ничего не упустила и не забыла. Идеальная память – это ещё один бесценный дар.

Вдыхаю воздух полной грудью. Открываю глаза.

– Кое-что показалось мне странным, – нахмурила я брови, обдумывая увиденное, и запнулась, уловив блеск глаз из-под ресниц и кривую ухмылку.

Стив лежал расслабленно, в вальяжной позе. Возбуждённый и очень хорошенький. Он поднял руки вверх и рассмеялся.

– Прости, я всё же живой, а ты как бы красивая девушка. Не обращай внимания. Я тебя внимательно слушаю.

Я покопалась в мозгах, нащупывая потерянную мысль.

– Не всё так печально. Они хорошо потрудились. Головка бедра входит неплотно, но вправлена, нарушение осанки минимально, хотя асимметрия наблюдается, что не удивительно. Массажи и спорт?

Стив утвердительно прикрыл глаза и кивнул.

– Бедренная кость почти правильной формы, а берцовая – укорочена.

– Ничего нового, – скривил губы Стив. – Что показалось тебе странным?

Я положила ладони на ступни ног.

– Смотри, они почти одинаковые, нет сильной деформации. Мне кажется, есть шанс всё исправить, только нужно подумать, как. Я всё же не врач. Вставай.

Я на какое-то время выпала из пространства. В голове мелькали разные варианты, но пока что я не могла понять, какой из них будет правильным. Стив молча поднялся и подошёл к окну.

– А вот и наш блистательный Майлз пожаловал на серебристом коне, – вывел меня из задумчивости насмешливый голос. – Сейчас начнутся муки обольщения. Пойдём вниз, встречать гостя.

Я уселась в кресло и закинула ногу за ногу.

– И не подумаю. Делать мне больше нечего.

– Тогда он заявится сюда сам.

Я пожала плечами, давая понять, что не тревожусь по этому поводу.

Через несколько минут раздался тактичный стук в дверь. На пороге стоял Майлз, сверкая улыбкой. В руках – бутон алой розы.

От его присутствия звенел воздух. От каждого движения разливалась, как полноводная река, энергия. Он вежлив и галантен. Безупречен, как золото высшей пробы. Может, драгоценности и лучшие друзья девушек, но я не умела с ними обращаться, а поэтому чувствовала неловкость.

Стив стоял, плотно сжав рот, и не проронил ни слова. Он не собирался облегчать жизнь брату, делал вид, что не замечает красноречивых взглядов Майлза.

Я поблагодарила за розу. Мы обменялись вежливыми фразами. Медленный танец с реверансами. Наверное, Стив бы забавлялся, если бы не стоял мрачной статуей.

Я обрадовалась, когда вернулся Антоний Евграфович и сказал, что нам пора отправляться в клинику. Майлз предложил подвести меня на своей машине, но я вежливо отказалась.

Мы со Стивом удобно расположились на заднем сиденье. В компании Стива, Майкла и старого аристократа я чувствовала себя, как дома, а сиятельный Майлз, хоть и редкая жемчужина, – всё же инородное тело в моей раковине.

Линда встретила нас улыбкой. Девушка чувствовала себя лучше и щебетала вовсю. Стив с чувством обнял сестру и с удивлением оглядел её лицо.

– Куда подевались твои шрамы, малышка?

– А их нет, – просто сказала я, и Стив посмотрев мне в глаза, понял, что это моих рук дело.

Майлз вёл себя подчёркнуто вежливо. Он пожал Линде кончики пальцев, говорил какие-то правильные слова, но чувствовалось, что ему не по себе. Он словно съежился. Небесный свод клиники давил на него и мешал дышать. Скорее всего, Стив не лгал на счёт фобии братца.

Ничуть не стесняясь родственников, я присела рядом и приступила к работе. Больше всего меня занимали кости Линды. Я знала: если у меня всё получится, я смогу помочь Стиву.

Не существует преград, когда ты ставишь цель. Пока не искала путей. Позволила запустить механизм и не спешить, не ломать голову. Ник часто говорил: дай толчок, и единственно верное решение придёт само.

Я работала и испытывала тихую эйфорию: кости начинали срастаться. Не так быстро, не мгновенно, но они поддавались, сдавались на волю моей напористой энергии. Я почти не чувствовала усталости. Меня накрыло волной: видимо, организм подстраивался под нагрузки и выдерживал испытания на прочность.

Когда я закончила и вынырнула, уловила немного испуганный взгляд Линды, удовлетворённый – Майкла и Антония Евграфовича, настороженный – Майлза, внимательный – Стива.

– Надеюсь, всё не так уж и страшно? – у Линды дрожал голос. Я погладила девушку по руке.

– Ещё два-три посещения, и мы потребуем сделать рентген. А после этого вообще увезём тебя из этой нудной клиники.

– За три дня я полностью поправлюсь? – распахнула глаза Линда.

Я уклончиво пожала плечами:

– Думаю, не совсем, но для того, чтобы вернуться домой, сил у тебя вполне хватит.

– Мистер Хадсон сказал, что лечение займёт несколько месяцев.

Я рассмеялась:

– А пусть мистер Хадсон полностью обследует тебя. И пусть снимут швы, они сейчас только мешают. А кости срастутся за несколько дней.

– Я не верю, – пробормотала Линда, и мне стало её немного жаль.

– Ты видела себя в зеркале? Твоё лицо было изуродовано, а теперь почти нет шрамов. Учись доверять мне. Так будет правильно. Ну, а если ты через неделю не захочешь встать на ноги, думаю, никто не заставит тебя насильно подняться с кровати. До тех пор, пока ты сама не решишься.

Неожиданно на помощь пришёл Стив. Он взлохматил волосы сестры и заявил:

– Всё будет хорошо, бэби, не волнуйся.

Всю обратную дорогу Стив не закрывал рот. Сыпал шутками, рассказывал анекдоты, нёс полнейшую чушь. Его как прорвало. Первым не выдержал Майкл.

– Заткнись, Стив, – он, как всегда, краток.

– Да, Стивен, что-то ты сегодня разошёлся. Наверное, вид Линды тебя так порадовал.

Стив кивнул:

– Я не думал, что малышка в прекрасной спортивной форме.

Я сжала его пальцы.

– У Стива просто много впечатлений.

Стив, отвернувшись к окну, промолчал.

Никто не понял, что его мучило. Никто, кроме меня. В его душе вспыхнула надежда. За бесконечным словесным потоком он хотел скрыть возбуждение, свои мечты. Я знала, как тяжело даётся ему молчание, потому что он мог думать только об одном: смогу или не смогу я ему помочь. Его мысли кричали, и я не смогла их не услышать.

Я нащупала и сжала его руку. Крепко, до боли. Он повернулся и смотрел тревожно, заглядывая в душу, спрашивая. Два чайкиных крыла – тёмные брови – сошлись, прочертили морщинку на переносице. Хочется успокоить его, но я пока не могу, не смею. Хочется сказать: «Всё будет хорошо», но ещё рано. Есть только хрупкий мост – его ладонь и моя, но это уже больше, чем просто утешение, больше чем обещание.

* * *

Возле дома толпились репортёры. Я вспомнила, с каким раздражением Антоний Евграфович показывал мне кучу газет. Он купил их утром, когда ездил по делам. На первых полосах мелькали заголовки: «Целительница или шарлатанка?», «Неприкосновенная» и прочая бессмыслица. Я сказала тогда, что сенсация скоро потеряет новизну и все успокоятся.

Мы опоздали к обеду: визит в клинику занял больше времени, чем я рассчитывала. Мы проголодались и с удовольствием чревоугодничали.

После обеда захотелось прогуляться в саду: день стоял тёплый и солнечный, а я так мало бывала на свежем воздухе.

Майлз тут же с готовностью согласился меня сопровождать. Стив всем видом как бы говорил: «Я же предупреждал!», но не стал делать замечания и отпускать комментарии вслед. И за нами тоже не пошёл. Ему хотелось побыть наедине с мыслями.

– Как хорошо! – сорвался с губ возглас восхищения, как только мы спустились в сад.

Майлз взял меня за руку и не спеша повёл по дорожке.

– Люблю, когда женщины умеют радоваться малому: солнцу, хорошей погоде. Это говорит об оптимизме вашей натуры, Марина.

Я с интересом посмотрела на своего спутника.

– А какова ваша натура, Майлз?

У Совершенства прекрасно всё: жесты, улыбка. Вот он поводит плечом, а вот улыбка рождается на губах, ползёт по лицу, зажигая глаза.

– Как-то не задумывался. Больше нравится смеяться, чем грустить. Но я не так подвержен частым сменам настроения, в отличие от Джоан или Стивена. Немного по-другому скроен.

О, да. Видно без увеличительного стекла: абсолютно другой материал если не по качеству, то по ряду нюансов – точно.

– У каждого из нас есть причины для своеобразного поведения, – вещает мистер Идеальный Профиль, – Стив страдает из-за увечья, Джоан… прежней она нравилась мне больше, но я по-своему люблю обоих. Это может показаться странным, только брат и сестра мне ближе родителей. Отца уважаю, а мама… – Майлз морщится, как от зубной боли. – Я иногда думаю, что она могла бы проявлять больше любви ко всем своим детям, а не только ко мне. Не подумайте ничего дурного, но часто вижу, что она следует за мной, словно тень. Её чрезмерная опёка раздражает. И эта её одержимость женить меня во что бы то ни стало, доводит до белого каления. Я не знаю, куда деваться от толпы девиц, которых она прочит мне в жёны.

Я сорвала едва распустившиеся клейкие листочки цветущей яблони, растёрла их в пальцах и с удовольствием вдохнула свежий запах.

– Почему вам так отвратительна женитьба? Насколько я поняла, против женщин вообще вы не имеете ничего против?

Майлз осторожно приобнял меня за плечи. Я не стала сбрасывать его руку, хотя жест показался несколько фамильярным для двух чужих людей.

– Женитьба не вызывает отвращения. Но как бы вам объяснить? Я не чувствую себя готовым к столь решительному шагу. Может, в душе я немного романтик. Хочется, чтобы брак заключался не по расчёту, а по любви. Раз и навсегда.

Как-то высокие слова не вязались с его образом. Хотелось выпучить глаза и воскликнуть: «Не верю!», но я сдержалась. Я не знала этого человека. Почему бы не дать ему высказаться?

– Я не равнодушен к женщинам, вы правы, но не встретил той единственной, которая будет любить не мою внешность и чековую книжку, а меня. Девушки же, которых подсовывает мать, милые, культурные, воспитанные, чувственные, но слишком пресыщенные, что ли. Их влекут разные мотивы, но как личность я мало значу для них. Вы меня понимаете?

Интересно, он игрок? Тот, что ставит на чёрное или красное? Хладнокровно смотрит в карты и правильно просчитывает ходы? Я не чувствовала в нём откровенной фальши, но плейбой, что мечтает о любви и понимании? Ему даже не слегка за двадцать, как Стиву, а немного не тридцать. Хорошо отшлифованное лукавство? Непонятная игра? Я не могла разобраться.

– Я понимаю, – не моргнула глазом, – Но тогда, на мой взгляд, избранницу вам стоит искать не в вашем кругу.

Мужчина удручённо вздохнул:

– Мама ни за что не согласится на мезальянс.

Ах, какой дисбаланс! Взрослый мальчик, что боится огорчить маму!

– Но жить с женой будете вы, а не ваша мать, – рискнула возразить, наблюдая за лицом Майлза.

Он искренне огорчается, хотя не открытая книга эти черты, а хорошо продуманный ландшафтный дизайн со всеми нужными прибамбасами и штучками. Вычурно, но несколько безжизненно. Не хватает некоего беспорядка, отчего хочется что-нибудь разбить, чтобы поколебать правильную идеальность.

– Вы правы, но я не любитель скандалов и эпатажа.

– Боитесь, что вас лишат наследства? – не удерживаюсь от мягкой иронии.

Он улыбается ослепительно. От такой улыбки останавливается дыхание, а солнце стыдливо прячется за тучи.

– Нет. Я достаточно взрослый, с головой на плечах. Я умею делать деньги. Собственные, а не взятые из кармана родителей. Как говорил дедушка Энтони, у меня хорошие мозги. Но самая блистательная голова семейства гниёт сейчас за рулём автомобиля.

Я на миг теряюсь, а Майлз уточняет:

– Самый умный у нас Майкл. Если вы общались со Стивом, а я заметил, что вы прекрасно ладите, то, скорее всего, вы уже в курсе кое-каких наших семейных драм и тайн.

Вот как. Мистер Совершенство умеет говорить правду и не страдает манией величия. Интересно.

– Стив по натуре не болтун, – продолжал он, – но у него недостаток общения. Выносить его в больших количествах иногда утомительно, но, в сущности, он неплохой малый.

– А Майкл? – Стива обсуждать я не хотела.

– Немного странный, вы не находите?

– Не нахожу, – смотрю на него, не мигая, как очковая змея.

– Не подумайте ничего дурного, – спешит добавить Майлз, уловив холодок в моём голосе. – Он только на первый взгляд кажется нелюдимым и молчаливым. Это не от недостатка ума, скорее, от его избытка. Он прекрасно учился и мог бы стать преуспевающим бизнесменом или отличным спортсменом на худой конец. У него потенциал. Он старше меня на три года. И мы никогда не были очень близки. Наверное, о Майкле больше может рассказать Стивен. Они дружат с детства.

Я присела на лавочку и призналась:

– Честно говоря, не совсем понятна позиция вашей матери.

Майлз бросил мимолётный осторожный взгляд на меня.

– Она немного холодна, это правда, – он тщательно подбирал слова. – Жизнь так сложилась. Отец ей не ровня. Сын эмигранта, не принятый в высших кругах, зато с деньгами. А мама – бедная аристократка. Брак по расчёту, хотя иногда мне кажется, это не совсем так. Наверное, вам не понятен этот снобизм, но мама – леди до кончиков ногтей, и ей до сих пор тяжело принять факт, что её брак – не совсем то, о чём она мечтала. Она жестковата и не совсем понимает некую мягкость и гибкость, которые отец проявляет в делах. У него свой кодекс чести. В нашей семье разногласия редко носят оттенок личного характера. Скорее, это споры из-за финансовых проблем.

– Как это, наверное, скучно, – вздохнула я. – Мне бы не хотелось всю жизнь говорить о финансовых операциях и прибылях. Лучше задаваться вопросом, где взять деньги, чем постоянно их считать. Ваш дом, наверное, холоден и тих.

У него вкусный, заразительный смех. Настоящий.

– В детстве мы часто сравнивали его с усыпальницей фараона. Мать не разрешала нам шалить. Требовала безукоризненных манер и учтивости. К сожалению, горячая кровь русских очень сильна в нас, поэтому мы всегда не соответствовали маминым строгим параметрам.

– Почему к сожалению? Вы стыдитесь, что русский?

– Нет, что вы, – Майлз удивился неподдельно. – К сожалению нашей матери. Русские в её понятии – дикари и варвары.

– И один из них – её муж.

– Мир не совершенен, – пожал плечами Майлз, – в конце концов, это был её выбор. Вам не надоели разговоры о нашем семействе? Я бы хотел поговорить о вас. Сегодня перечитал все газеты. Может, вы расскажете правду, что случилось в клинике?

– Какую правду? Правда одна: я помогла Линде выжить.

– Я наблюдал за вами сегодня. На грани абсурда. Верю только собственным глазам. И они сказали, что это правда. Что это за бред о неприкосновенности? Стив, дедушка, Майкл, я касались вас. Ничего не случилось.

– Я, наверное, не хочу это объяснять, - я невольно дёрнула плечом и поднялась с лавочки. Майлз поднялся вслед.

– Я постоянно говорю что-то не то, – он огорчался так искренне, что хотелось его успокоить. – Я не склонен верить в чудеса, мой прагматичный ум сопротивляется, но, видимо, когда ломаются стандарты, всё так и происходит. Я скажу то, что думаю. Чудо – это вы, Марина.

Это не лесть, но, может, заблуждение. Поэтому тоже ответила правдиво:

– Не надо меня идеализировать. Я этого не люблю. Возможно, каждый человек обладает внутренним потенциалом, что скрыт глубоко внутри. Кто-то более талантлив, кто-то менее. Кто-то использует свой дар во благо, а кто-то наоборот.

В глазах его – интерес исследователя.

– Вы встречались с людьми, подобными вам?

– Да. Одной из них была моя бабушка Анастасия. Это она помогла мне развивать дар. Я занимаюсь этим и по сей день. Совершенства достичь нельзя, но идти вперёд и не останавливаться – можно. Наверное, в этом смысл жизни. С даром или без. Если ты пресытишься, значит никогда не поймёшь, для чего жил. Жить только для себя – неинтересно.

Он думал. Хмурил брови. Кивнул в ответ.

– Мне понятна ваша философия, Марина. Но многие люди живут просто чтобы жить: не ставят высоких целей, не стремятся к совершенствованию себя и уж тем более – мира.

– Я не могу осуждать их за это. Я никому не навязываю свои идеи, а мне не навязывают свои взгляды. Всё честно. Дар мне дан не для того, чтобы им нельзя было пользоваться. Я хочу и буду помогать людям.

За разговорами мы незаметно подошли к дому. Майлз взял меня за руку и остановился.

– Вы очень нравитесь мне, Марина. С вами легко. Давно не говорил по душам, и очень хотелось бы общаться с вами почаще. Если вы, конечно, не против. Мы могли бы куда-нибудь сходить, отдохнуть или пообедать.

Невольно почувствовала, что улыбаюсь. До ушей. Опять запахло контрдансом с реверансами, словно мы плавно переместились на пару веков назад. Он стоит весь такой современный – плейбой в теле пантеры, а говорит высокопарно и немного чопорно, и нет в нём коварной развязности. Чем-то это подкупало.

– Я с удовольствием пообщалась бы с вами, Майлз, но, боюсь, не создана для светской жизни. Рестораны, казино, загородные клубы и прочее не очень интересуют меня. Больше нравятся обеды в кругу семьи, музыка рояля и вот такие прогулки на свежем воздухе. Я могу уехать отсюда хоть завтра, но есть ещё кое-какие дела, которыми хочу заняться. Не знаю, сколько пробуду здесь. Может, неделю, а может, и месяц. И вряд ли найду возможность для праздного времяпровождения.

Майлз вздохнул, посмотрел на небо, но руку мою не выпустил.

– Я чувствую себя провинившимся школьником в кабинете строгого директора. Мне кажется, вы видите во мне недалёкого, эгоистичного, праздного субъекта, что торчит по ресторанам да загородным клубам. Я буду приезжать сюда. Обедать, общаться, гулять по саду. А если вдруг вы захотите, покажу вам город.

– Я всегда буду рада видеть вас, Майлз, – сказала вполне искренне и слегка пожала его ладонь.

Мы попрощались. Майлз сказал, что его ждут дела, и ушёл, а я отправилась в дом.

От него – приятное послевкусие. Я думала о нём как о плейбое, немного пресыщенном и циничном. А он умный, безукоризненно вежливый и ненавязчивый. В нём не наблюдалось особого самолюбования, свойственного красавцам. Скорее, грустный и одинокий. По-своему, конечно. И, вероятнее всего, Майлз боялся душевной пустоты, что постепенно засасывала его.

Я поднялась в свою комнату и обнаружила там Стива.

– Ты переселиться ко мне надумал?

Стив сидел в кресле, вытянув ноги, в обычной расслабленной позе.

– Было бы неплохо, – пробормотал он, складывая руки на плоском животе, – я подумаю над этим вариантом. Ну, как тебе Майлз?

– Небось сходил с ума от любопытства, пока мы гуляли?

Стив усмехнулся.

– Скорее от ревности. Ну, так как?

– Нормально, – изрекла, усаживаясь в кресло, поудобнее поджимая под себя ноги.

– Он уже уехал? – поинтересовался Стив.

– Да, по каким-то неотложным делам.

– Как трогательно, – Стив картинно закатил глаза. – А как на счёт почтительного вежливого поцелуя?

– Он был на высоте, и грязных намёков, в отличие от тебя, не делал.

Стив широко улыбнулся:

– Майлз – большой стратег. Каждое его слово – кирпич в фундаменте будущего грандиозного строения. Не переживай, он ещё себя покажет.

– А, по-моему, ему просто одиноко.

– О-о-о, родная, позволь усомниться, – хохотнул Стив, – возле него постоянно снуют толпы народа и вьётся легион девиц.

– Как раз в толпе человек чувствует себя особенно одиноким, заброшенным и несчастным, – возразила я. – Почему ты его так не любишь?

Стив искренне удивился.

– Не люблю? Неправда. Люблю настолько, насколько можно любить старшего брата. Между нами пропасть в восемь лет. Он зрелый, скучный, респектабельный мужчина, а я ещё мальчишка с кучей комплексов неполноценности. Мы не очень тесно общались, выросли в разных условиях, а поэтому не близки.

Майкл старше на одиннадцать лет, но ближе и понятнее. Он нянчил меня, а потом мы нянчили Линду. Другая степень родства, понимаешь? А с Майлзом встречались по выходным и праздникам. – Стив хохотнул. – Я, знаешь ли, был воскресным мальчиком. Родители забирали меня раз в неделю. Изредка – чаще.

Как-то так получилось, что, общаясь с Майлзом, мы выработали своеобразную форму взаимных незлобных подколок, но никогда не делились секретами, мыслями, сомнениями. Такая степень близости нам недоступна. Со всеми своими бедами я шёл к самому старшему брату, который Майкл.

Джоан и то ближе. Хоть она и замороженная треска внешне, но в общении мы находили общий язык.

– Другими словами, ты всегда иронизируешь, проезжаясь на счёт Майлза?

– Да. Почти что так. Но это не означает, что я не люблю мистера Идеальные Штаны и Безупречные Манеры.

Я хихикнула.

– Твои шутки иногда попахивают крамолой. Бедный Майлз, как он только терпит тебя?

Стив хмыкнул:

– Бедный Майлз ворочает миллионами, а его ещё и жалеют.

– Не брюзжи. Ты бы не обрадовался, если бы все жалели тебя.

Стив кивнул.

– Это точно, - мальчишка перевёл дух и заговорил о другом. Обожаю его манеру резко менять курс: – Там, в палате Линды, я подумал: пожалуй, стоит рискнуть ещё раз. Даже если ничего не получится. По крайней мере, хуже, чем сейчас, не будет.

– Я думаю, постоянно думаю о том, как тебе помочь. И пока не готова сказать, что приходит в голову. Я должна заставить твоё тело отозваться, разбудить его, заставить расти. Не только кость, а и все ткани ноги: мышцы, сухожилия, нервные окончания, сосуды. Это непросто.

Полная сексуального подтекста улыбка засияла на лице Стива. Опять он прячется, скрывая волнение.

– Бэби, – прохрипел он, – моё тело уже разбужено твоими пальчиками. Неужели оно откажется реагировать на твои команды? Неужели не последует примеру несчастного дружка и не увеличится до приемлемых для такой очаровашки размеров?

Я закатила глаза:

– Стив, ты невыносим!

– Да, я такой, – скривил он губы. – Хоть режь меня, хоть бей. Может, ты в конце концов привыкнешь к моим пошлостям? Они ведь вполне безобидные.

А потом судорога прошлась по его лицу. Дёрнулся мускул на щеке, взметнулись ресницы.

– Мне кажется, ты справишься, – голос сел и звучал серьёзно, взволнованно. – Очень хочется в это верить. Чертовски хочется. До боли в груди.

От его хриплого почти шёпота – дрожь по телу. От надежды – озноб.

– Я ничего не боюсь, Стив. Ни работы до седьмого пота, ни препятствий и трудностей. Боюсь только разочаровать. Вдруг. Надо быть самонадеянной дурой, чтобы сказать уверенно: всё ерунда, у меня получится.

– У нас получится. У нас.

Он сказал это так, что стало горячо в груди. Не просто надежда, а и вера. Это дорогого стоит.

– У меня нет выбора. И нет опыта. Я никогда ничего подобного не делала.

Он пожал плечами:

– Когда ты спасала Линду, думаю, у тебя тоже с опытом было не густо.

– Разные вещи. Поэтому мне нужны будут крысы и обезьяна.

Стив выпрямился.

– Для опытов?

Я кивнула, не собираясь ничего рассказывать заранее.

– И кирпичи.

Он не дрогнул. И не стал выпытывать.

– Я могу присутствовать на твоих экспериментах?

– Если захочешь и не заскучаешь. Всё это нудно.

– Начнём завтра?

– Да. Кирпичи вперёд, крысы – позже.

Стив встал и потянулся.

– Пойду-ка я, пожалуй. Засиделись. Тянет на глубокомысленные размышления и чтение русской классики.

Немного иронично, деланно. Он как стаккато в музыке – отрывистый, скачущий, неожиданный. Отталкивающий и притягивающий одновременно.

Я проводила Стива до дверей, побродила по комнате и прилегла. Лёгкая грусть присела в ногах, на самый краешек. Сложила руки на животе – скромно и непритязательно, но захватила в плен одним лишь взглядом.

Я грустила по дому. Прикрывала глаза и видела родные комнаты, чувствовала: там где-то Ник, ждёт меня. Здесь слишком много событий, голова кругом, и можно забыть обо всём на свете. Но я скучала по Нику. Хотелось поговорить с ним, прикоснуться, попросить совета.

Совсем недавно, он вёл меня за руку. Терпеливо, не спеша. Заставлял развивать дар. Он поддержал, когда я чуть не накосячила, там, в клинике…

А теперь мне придётся проделать путь в одиночку. Без его подсказок. Я не боялась, но хотела чувствовать его рядом. Слышать тихий смех и молчаливое одобрение.

Где-то там, далеко-далеко, живёт старенький домик-пенсионер. С лучиками морщин на фасаде и зелёным заборчиком. Я лежу в идеальной комнате, в огромном доме, обласканная заботой и вниманием. А хочу туда, где живут старые книги и странный домовой – невидимый хранитель моего сердца.