Часть 4. Глава 1

Плохо помню кошмарный перелёт, формальности, связанные с ввозом гроба. Я знала, что рядом Майкл – сильный и надёжный, и поэтому позволила ему справляться со всеми сложностями. Вялая, инертная, я чувствовала смертельную усталость. Всю дорогу домой меня мучила бессонница, я не могла сомкнуть глаз и расслабиться.

Это походило на внезапную волну, что догнала и обрушилась прямо на голову, оглушила и чуть не поглотила. Там я держалась, а после похорон Джоанны меня перекорёжило, как скомканный бумажный пакет.

В город мы приехали утром. Майкл договорился, чтобы гроб доставили в дом, который купил Антоний Евграфович. Хоронить его мы решили на следующий день.

В собственный дом я ввалилась совершенно измученная. Не нашла сил даже вставить ключ в замок – открыла его поворотом ладони.

– Ник, – прошептала, едва переступив порог.

Навалилось всё сразу. Мир качнулся, закружился по спирали. Последнее, что запомнилось перед тем, как я погрузилась в темноту, – надёжные руки, что подхватили и предотвратили падение.

Я пришла в себя на любимом диване. Знакомые вещи вокруг и запахи. Я купалась в них взглядом, обонянием, каждой клеточкой своего существа. Хотелось зачерпнуть воздух ладонью и приложить к щеке.

– Дома, – прошелестела почти неслышно, глотая подступившие слёзы и чувствуя, как пружина напряжения ослабляет мёртвую хватку. – Ник?

– Я здесь, Мария.

От его голоса, такого знакомого и домашнего, спокойного и родного, стало ещё легче. Я поднялась с дивана и шагнула в крепкие объятия своего домового. С жадностью ощупывала его лицо, плечи, руки, не веря, что это действительно он.

– Ты похудел, – упрекнула, проводя пальцами по заострившимся скулам.

Он молчал. Я слышала только его дыхание – прерывистое и горячее. Ник прижался губами к моей ладони. Я задохнулась. Прикрыла глаза, боясь нарушить хрупкую тишину и призрачное единение. Он и я. Мерно отсчитывают секунды часы на стене – тик-так, тик-так. Воздух дышит нами. Мы – друг другом.

– Я скучал по тебе, – шепчет Ник в мою ладонь – и дрожь бежит по телу от его дыхания, как круги по воде. – Тебя не было так долго.

Не упрёк, а только лёгкая грусть. Призрачная, как и он сам. Я прижимаюсь к его груди. Прячусь, как будто можно убежать. Хотя бы от самой себя – в него.

– Ох, Ник. Столько всего случилось. Я привезла гроб Антония Евграфовича. Завтра похороны. Я расскажу тебе обо всём. Только с духом соберусь.

– Ты устала, не спеши, – сказал Ник, мягко отстраняясь от меня, но я только ещё крепче прильнула к нему. Цеплялась ладонями за грудь, зажимала в руках мягкую скользкую ткань.

– Только не бросай меня сейчас, пожалуйста. Я многого не прошу. Немного тепла и участия. Всего лишь чуть-чуть.

Он берёт мои руки в свои. Целует ладони поочерёдно – нежное касание, горячее дуновение. Почти невесомое, и от этого становится хорошо.

– Ну что ты, Мария. Я никуда не собирался уходить. Присядь. У тебя измученный вид. Ты вся дрожишь. Выпьем чаю. И надо немного поесть.

– Нет-нет-нет, не хочу, – трясу головой, и где-то внутри разливается тёрпкое вино. Он пьянит меня до головокружения.

– Совсем немного, моя хорошая, – мягко, но настойчиво. Как ребёнка, Ник усадил меня в кресло. Минута, две, три – долгие, как бесконечная дорога. Томительные, как ожидание давно ушедшего поезда.

Горячая чашка с чаем на журнальном столике. Вазочка с вареньем. Вишня с косточкой. Сморщенные ягоды в тягучем сиропе. Смотрю, как заворожённая. Медленно ловлю чайной ложечкой сладкий плод и наблюдаю, как тянется за ним перламутровая тёмная нить.

Во рту кисло-сладко. Так, как надо. Горячая чашка согревает холодные пальцы. Я жмурюсь от наслаждения, делаю глоток. Выплёвываю косточку и, неожиданно для самой себя, сбиваясь и путаясь, начинаю рассказывать о своих приключениях.

Я прихлёбывала чай и вываливала всю историю Нику. Он слушал не перебивая. Такое нужное молчание. Чуткое молчание, когда понимаешь: он внимает, но не хочет мешать, чтобы я смогла рассказать обо всём без оглядки, как на исповеди.

Слёзы катились по бледным щекам, но я не замечала их. Иногда они капали в чай. Изредка его осторожные пальцы смахивали слезинки. И от этих прикосновений – тоже хорошо.

– Почему я ничего не почувствовала? – в сотый раз вопрошала я. – Может, смогла бы что-то предвидеть и предотвратить. Как же это странно: уметь так много, творить почти чудеса и быть такой беспомощной в самых простых вещах. Делать ошибки – непростительные, глупые. Я ведь могла, да?.. Почему же тогда вот так?..

– Не вини себя, не надо, – попросил он. – Ты же знаешь: от судьбы не убежишь, как ни старайся. Это как латать дырку в ветхой одежде. Закроешь одну прореху – тут же рядом появляется другая.

Он умел – просто о сложном. Одним словом согреть душу. Я вдруг поняла: он стал ближе, роднее. Может, на контрасте, а может, что-то улеглось внутри и встало на место.

Я скользнула в его объятия и расплакалась горько. Он гладил меня по спине, успокаивал и качал, как младенца. Шептал односложные слова. Незаметно для самой себя я уснула. События последних дней, тяжёлый перелёт, изнуряющая бессонница отступили. Остались лишь руки Ника и спасительный сон, что, сжалившись, пришёл ко мне наконец-то.

На рассвете я на мгновение проснулась. Я лежала на диване, но руки Ника по-прежнему надёжно обнимали меня. Его тело рядом, соприкасается с моим. И это не испугало, не заставило отстраниться. Я прерывисто вздохнула, прижалась ещё сильнее и вновь провалилась в сон.

Ровно в семь утра я встала. Ника рядом не было. Из кухни слышался звон посуды, и я потянулась на звук, как очарованные крысы идут за дудочкой крысолова.

– Доброе утро, Мария, – голос Ника звучал мягко и словно светился от нежности.

Я кивнула в ответ и деловито обшарила холодильник и шкафчики.

– У меня такое впечатление, что ты вообще ничего не ел, – недовольно пробурчала я. – Почти всё целое! Я-то думала, ты тут с голоду помираешь, а продукты почти не тронуты. Ты научился питаться воздухом?

– Я наслаждаюсь тем, что ты ворчишь, – кажется, он улыбался. – Пожалуйста, ругай меня ещё, а то я совсем одичал, не имея возможности общаться.

– Издеваешься? – подозрительно спросила, глядя на то место, где по моим предположениям находился Ник. – И неплохо, если ты ответишь на мой вопрос.

– Ты не представляешь, во что обернулась для меня твоя поездка, – он говорил тихо и серьёзно. – Я не мог есть, не мог спать. Бродил по комнатам как приведение, разговаривал сам с собой, с этим чёртовым котом, что пропадал сутками, гоняясь за кошечками и участвуя в жестоких битвах за право обладания. Я лечил его разорванное ухо и скрипел зубами от злости и бессилия.

Ночами выходил на улицу и яростно работал в саду. Копал, рвал сорняки, поливал цветы. Я полол картошку милой старушке, что живёт рядом, а днём слушал, как она плачет и благодарит Бога.

Иногда казалось, что я схожу с ума. Даже чтение не успокаивало. Не знаю уж, о каком издевательстве ты говоришь.

Стало неимоверно стыдно. Непривычно, что он говорит так. Будто распахнулась наглухо закрытая дверца, что скрывала Ника.

– Прости меня, Ник, – прошептала я. – Не могла даже представить, что тебе так плохо. Когда мне было трудно, я без зазрения совести обращалась к тебе. Ты помог спасти Линду и…

Я запнулась, покраснев удушливой волной, вспомнив ту ночь, когда Ник любил меня на расстоянии.

– Ты могла бы звать меня почаще, – сухо заметил он. – Я бы не обиделся.

Я встрепенулась, покраснела ещё больше, а потом сообразила, что он имеет в виду не то, о чём я напряжённо думала последние несколько секунд. Лучше умереть, чем произнести вслух собственные мысли.

– Я не знала, что это так легко. Казалось, это происходит только в особо напряжённые моменты. В голову не пришло, что мы могли постоянно общаться.

– Забудь, – мягко, но ровно. Створки раковины снова схлопнулись. – У тебя сегодня тяжёлый день. – Я не хотел говорить об этом.

Приоткрылся и спрятался. Пропустил мяч в ворота и опять выстроил глухую защиту. Я не стала спорить: сейчас не до выяснения отношений.

Мы позавтракали, и я вышла из дома, чтобы отдать последний долг Антонию Евграфовичу.

Церемония похорон прошла быстро и тихо. Собственно, нас было мало: я, Майкл, Юрий Владимирович и Володя. Иноковым я позвонила утром и попросила помочь.

Рядом с могилой Анастасии вырос новый холмик.

Я рассталась с шефом и Володей за оградой кладбища, пообещав вечером зайти к ним. Я села в машину Майкла, и мы поехали. Некоторое время молчали, каждый думая о своём.

– Что ты теперь будешь делать? – спросила я, глядя в окаменевшее лицо мужчины.

– То, что и должен. У меня есть дом, машина, деньги. Дедушка позаботился обо всём. В завещании он оговорил, что я становлюсь президентом основанного им фонда. Я так и сделаю. В общем, куча возможностей проявить себя здесь. Съезжу назад, домой, утрясу кое-какие дела, финансовые в том числе, чтобы больше не думать ни о чём. А что будешь делать ты?

Я пожала плечами.

– Не знаю. Пока ничего. На прежнюю работу не вернусь – решила твёрдо. Отдохну, подумаю, как быть дальше. Мне нужна передышка.

– Ты всегда сможешь работать со мной, – предложил Майкл.

Я кивнула.

– Да, я думала об этом. Но пока не хочу ничего обещать. Дай мне время, чтобы очухаться.

– Ничего не хочешь передать? – Майкл спросил деловито и безразлично.

– Всем привет, – быстро сказала я.

– А Стиву? – Майкла не так легко сбить с намеченного курса. – Ты даже не попрощалась с ним, когда уезжала. Он не хотел мозолить глаза, но я знаю: ему было больно.

Я раздражённо дёрнула подол чёрного платья.

– Майкл, не дави на меня. Я всё понимаю про Стива и его чувства ко мне, про своё сложное отношение к нему. Не хочу сейчас об этом думать. Всё осталось там, в прошлом. Я перешагнула черту и уехала. Он – там. Я – здесь. И я знаю точно, что не хочу возвращаться назад. Пусть всё идёт своим чередом. Стив теперь здоров, перед ним открылись новые широкие возможности. Я часть его прошлого. Незачем что-то менять. Со временем он забудет обо мне.

Майкл бросил быстрый взгляд на меня.

– Не знаю уж, почему ты этого так хочешь.

Я скрипнула зубами.

– Я хочу, чтобы у каждого из нас было право свободного выбора, - сказала твёрдо, как скалу обрушила. – Поэтому прошу: не надо придумывать и домысливать лишнего. Всем передавай привет. Этого достаточно.

– Пусть будет по-твоему.

Весь остаток пути мы молчали. Выходя из машины, я тепло попрощалась с Майклом. Он нежно сжал мои руки.

– Береги себя. Честно говоря, если бы не твоё желание о праве свободного выбора, я бы не спускал с тебя глаз. У тебя удивительная привычка, Марина, вмешиваться во всё, что пахнет риском.

Я успокаивающе потрепала мужчину по плечу.

– Всё будет хорошо. Ты ведь знаешь, что бывает с теми, кто пытается приблизиться ко мне с дурными намерениями.

Майкл только широко улыбнулся.

Я вошла в дом. Ник, наверное, сидел в кресле. Тихо-тихо в комнатах. Показалось, что он не заметил моего прихода. Может, задумался, может, уснул. Не хотелось тревожить его, поэтому я отправилась в ванную, а затем на кухню.

Колдовала над обедом. Вдруг поняла, что соскучилась по простым действиям: держать нож, чистить овощи, резать, чувствуя, как сталь впивается в кочан капусты, кусок мяса. Вдыхать запах специй, что-то смешивать, соединять, лить масло на сковородку и слышать, как скворчит, отдавая дух и сок, отбивная.

Когда ты делаешь что-то руками, мысли не уходят из твоей головы, но немного отдаляются, становятся воздушнее, даже если тяжелы, как гранит. Ты двигаешься, и боль становится глуше, а горе – не такого чёрного цвета. Твои руки и движения – лекарство, способное отвлечь.

Я резала хлеб, когда почувствовала присутствие Ника в кухне. Шаг, ещё шаг. Не слышу, но ощущаю. Он подошёл ко мне и обнял за плечи. Вздрогнула, но не уклонилась.

Губы коснулись шеи. Дыхание согрело кожу. Не говоря ни слова, повернулась лицом к домовому и прижалась к его телу. Мгновение, когда останавливается время, – и вот его губы прикасаются к моим. Немножко, совсем чуть-чуть, как будто лёгкое пёрышко пощекотало. Словно ветер обласкал и замер.

Ловлю дыхание ртом, подаюсь навстречу, чтобы ощутить жар самых желанных в мире губ. Взрыв. Ураган. Водоворот. Уходишь воронкой вниз, глубже и желаешь утонуть, чтобы воскреснуть, вознестись над землёй, подхваченная потоком ветра, что уже не играет, а бушует, поднимая всё выше и выше.

Мы целовались неистово, исступлённо, долго, жадно хватая воздух в те короткие мгновения, когда наши губы разъединялись. Я впивалась пальцами в грудь мужчины. Ник лишь слегка придерживал меня за плечи. Страсть затмила разум. Хотелось касаться, забывать дышать, идти вперёд и не останавливаться. Но он отстранился. Сделал шаг назад.

Покачиваюсь и чуть не падаю от неожиданности. В голове – спирали и вспышки. Руки Ника придерживают меня. Слышу его неровное дыхание и мысленно стону от непонятной игры. Расплакаться или ударить? Наверное, и то и другое, чтобы не взорваться. Но я стою, растерянная, чувствуя, как вспыхиваю от стыда. Резкие слова жгут язык, но вырваться не успевают.

– Я люблю тебя, Мария, – тихо-тихо, почти шёпотом, что разрывает пространство за секунду до появления сверхновой. – Люблю и хочу. Но не так. Не сейчас, от отчаяния, в минуту слабости, когда ты растеряна и беспомощна от обрушившегося на тебя горя. Если это произойдёт, то только тогда, когда ты сама этого захочешь. Тогда, когда поймёшь, что горишь ярким пламенем, без сожалений, упрёков, колебаний и сомнений. Когда осознаешь, что хочешь меня, а не кого-то другого. Лишь только тогда ты станешь моей. Только моей – навсегда и безраздельно.

Мои руки выскальзывают из его ладоней. Он делает ещё шаг назад и уходит. Я одна посреди кухни. Как хорошо, что не сорвалась, не сказала глупых злых слов, не ударила и не расплакалась.

Откуда ему знать, что я не растеряна и не придавлена слабостью? Откуда ему знать, что не горе толкнуло меня в его объятия? Не было никаких колебаний. Я хотела любить. Просто, безрассудно, не думая ни о чём.

«Я люблю тебя», – сказал Ник. Слова бились внутри, как сердце, текли вместе с кровью по венам.

Я знала. Его признание не откровение, не удар по голове, а дыхание, кислород – то, без чего не живут и не дышат. Можно не слышать, не произносить вслух, а чувствовать кончиками пальцев, ощущать на языке, видеть глазами. И от этого не отмахнуться. Нельзя сделать вид, что не понял. Потому что нельзя притвориться, будто не знаешь, отчего колотится сердце в груди.

Я вошла в комнату на цыпочках, как балерина. Балансировала, будто шла по туго натянутому канату.

– Я приготовила обед, – попыталась изобразить прямой вектор с указателем на конце. Кажется, у меня получилось: ровным голосом, словно ничего не полыхало только что на кухне до небес. – Пойдём, я проголодалась. Да и ты, наверное, тоже.

И протянула руку. Он без колебаний вложил твёрдую ладонь в мою. Ни вопросов, ни сомнений. Ник сказал своё слово и готов ждать любого ответа. Но я не хотела говорить. Не сейчас.

Я сидела за столом, подперев рукой щеку. Думала, что с удовольствием посмотрела бы, как он ест. Как жаль, что не могу увидеть. Но это не останавливало: я вглядывалась в пространство, в то место, где приблизительно находился Ник, и улыбалась.

– Поешь немного, – попросил он, – ты совсем прозрачная.

– Я свечусь, – возразила, пытаясь удержать на месте губы, и, опустив взгляд, аккуратно отрезала кусочек отбивной.

Мы молчали, но не от неловкости, когда воздух дрожит от напряжения. Умиротворённый домашний уют, когда ты точно знаешь: всё на месте, всё твоё – рядом.

Плескалась его грусть – совсем немного, на донышке бокала с тишиной, но я не хотела её развеивать. Пусть побродит, ей осталось жить недолго, потому что я любила его – непонятного и загадочного.

Когда-то, в другой жизни, думала, что никогда не смогу отогреться, что вместо сердца у меня – кусок льда. А сейчас душа пела чистую и радостную песнь, что лилась кристальным потоком, смывающим грязь прошлого.

– Мне надо уйти, – я нашла его руку и почувствовала, как дрогнули чуткие пальцы. – Я обещала навестить Иноковых. Но когда я вернусь, мы поговорим.

Он молчал, растерянный. Страшился спрашивать, а я не хотела разговора впопыхах, на ходу.

Глупые любящие сердца – у них нет разума. Глупые влюблённые головы – они теряют способность думать. Ник мог видеть меня насквозь, слышать мысли, ловить чувства, но то ли не смел, то ли страшился увидеть то, чего не хотел. А может, просто забыл, как это делается. И я понимала его: чувствовать любовь и хоть раз услышать о ней – это разные вещи.

* * *

Дом Иноковых встретил меня, как всегда, радушием и невыносимым гамом. Борман бесновался, близняшки распевали моё имя, Ольга радостно улыбалась, демонстрируя округлившийся животик, Юрий Владимирович и Володя топтались в коридоре, подпитывая всеобщую свалку своими габаритами.

Шеф огорчился, узнав, что я решила больше не работать.

– Незаменимых нет, – изрекла я избитую истину, – а мне надо отойти от всего и подумать. И то, что я больше не продолжу карьеру секретарши, не отменяет нашей дружбы. С удовольствием буду приходить к вам и надоедать.

Они возмущались, фыркали, негодовали. О, эти грустные глаза парнишки – разбили бы сердце, если бы оно было свободным.

Я вдруг подумала, глядя на их лица: мне везёт с людьми. Везёт необычайно. Мне, что до приезда в этот город всегда стояла где-то в стороне, не пытаясь приблизиться к кому-то. Наверное, сейчас я добирала недостающее.

Клан Иноковых, клан Бортневых. И я, пусть немножечко, но с ними, как винтик, которому нашлось место в хорошо отлаженном механизме.

Мы пили чай и разговаривали, делились радостями и горестями, и я знала: они мои друзья, а может, даже чуть-чуть больше.

Я шла домой и дышала. Чувствовала себя живой. Где-то там, очень глубоко, поднимала голову вина, но я не позволяла ей оформиться. Ник прав: невозможно предугадать или предусмотреть всё. Случившееся с Бортневыми – трагедия, но она произошла не из-за моих ошибок или действий, а поэтому нет смысла себя терзать.

Я вернулась домой тихая и задумчивая. Ник ждал меня, но я не стала торопиться. Села в любимое кресло, поджав ноги, машинально нащупала его руку и, только почувствовав тепло его ладони, расслабилась и успокоилась.

– Очень важно, чтобы ты выслушал меня, – говорила негромко, прислушиваясь к себе. Не хотела фальшивить ни единым звуком. – И всё, что я скажу, тоже очень важно.

Я набрала побольше воздуха в лёгкие, выдохнула – и кинулась в тёмный провал, не собираясь в этот раз прятаться.

– Ты многое знаешь обо мне, но есть тёмный и уродливый кусок прошлого, о котором я не рассказывала тебе.

Когда-то я любила мужчину. Всей душой, всем сердцем – так я ощущала. Противоречивые и несколько сумбурные отношения, клубок спутанных ниток без начала и конца. Когда я поняла, что кроме опустошающей, ничего не дающей физической близости, нас ничего не связывает, было поздно.

Хотелось спасти любовь, но оказалось, что мой избранник ничего и не желал от меня, кроме секса. Он злился, что я скрыла от него свои способности, что я не пыталась хоть немного обнажить душу, при этом с готовностью обнажая тело. Так он это видел.

Он упрекнул меня даже в том, что я не могу зачать ребёнка, как все нормальные женщины. Гора обид и задетое самолюбие у него. Пустота и боль после его откровений – у меня.

Я решила порвать оковы. Сразу и окончательно. Не видела другого выхода, а он стал настаивать на том, чтобы склеить отношения, что превратились даже не в осколки, а в простой песок. Я не согласилась, ушла из его жизни, унося боль, разочарование, разбитое сердце и ребёнка. Тогда я не знала, что беременна, а когда выяснилось, я была на седьмом небе от счастья. Мой и только мой малыш, о котором я не рассказала никому, кроме родителей.

Однажды ночью Олег пришёл в мой дом, а я впустила его. Он был пьян. В общем, в ту ночь я потеряла самую большую драгоценность – ребёнка.

Голос мой сорвался. Тяжело говорить об этом и не плакать, но я смогла. Ник метнулся ко мне, сжал руки, но я вырвалась, упёрлась ладонями в его грудь и замотала головой:

– Нет, только не жалей меня. Видит Бог, мне тяжело говорить об этом, но если я расплачусь сейчас, то не остановлюсь, – я судорожно перевела дыхание. – В ту ночь я чуть не потеряла себя. Попала в больницу, находилась где-то между жизнью и смертью. Именно тогда, не перенеся моей боли, умерла Анастасия. Я не знала об этом.

Через время я встала на ноги, но часть души словно умерла. Жила, безучастная ко всему. Безразличие плотно держало меня в тисках. Впервые я что-то почувствовала, когда папа подарил котёнка. Немного позже я узнала о смерти Анастасии и о том, что мне достался в наследство дом. Так я попала сюда. Всё остальное ты знаешь.

Сегодня ты сказал, что любишь меня. А я всегда тщательно избегала определения чувств, которые испытывала к тебе. Страшилась обозначить их словами, пряталась, как будто это спасает.

Ещё там, за границей, я поняла, что постоянно ношу с собой пустоту и оглядываюсь, не находя тебя рядом. Это знаешь, как если у тебя есть очень важная и нужная вещь, а ты вышел и забыл её дома. Перетряхиваешь сумочку, шаришь по углам, а нет ничего. И придётся возвращаться, потому что не купишь и не заменишь.

Стив… он очень нравился мне. Но это не те чувства, что я испытываю к тебе. Он хороший, добрый, но не ты. Я ведь помню ту ночь, Ник, – мой голос упал до шёпота. – Я готова была проглотить язык, но не признаться в этом. Ты ведь знал обо всём, да?

Я поняла глаза. По движению воздуха поняла, что Ник поднялся и подошёл к окну.

– Знал, - резко, грубовато, не пытаясь пригладить или уровнять. – Знал! Знал, Мария! Я обезумел от боли и ревности и поступил эгоистично, откликнувшись на твой зов. Не нужно было делать этого. Презираю себя за это. Именно поэтому я отступил сегодня. Если уж буду любить тебя, то только как я, а не заменитель кого-то.

Я тихо подошла к Нику, обвила его талию руками и прижалась щекой к каменной от напряжения спине.

– Ник, милый, а почему тебе не пришло в голову, что я хотела быть именно с тобой? Я звала тебя, понимаешь? Не проще ли было мне подняться с постели и пойти вслед за Стивом? Или просто протянуть руки и удержать его возле себя? Но этого не случилось. Я даже во сне звала тебя. Ты не догадываешься почему?

Он напрягся ещё больше, но молчал. Вспышки эмоций под руками, искра надежды на щеке. Так непривычно чувствовать его желания телом, но как правильно падают они в моё сердце.

– Я люблю тебя, Ник, – выдохнула прямо ему в спину, – люблю тебя, а не кого-то другого. И нет у меня никаких сомнений, сожалений и колебаний. Поверь, это не похоть, хотя моё тело оттаяло и ждёт. А Стив… ну, скажем так, как оно есть на самом деле: он – не ты. Я могла остаться там, могла позвать его с собой, но не сделала ни того, ни другого. Оборвала концы и всё. Я знаю, почему поступила именно так. Хочу быть с тобой, понимаешь?

Я погладила напряжённые плечи мужчины.

– Я ничего не требую. Пусть всё идёт своим чередом. Давай просто не будем бороться. Мы то сближаемся, то отталкиваем друг друга, мучаемся и не находим себе места. Иногда стоит отпустить тормоза и плыть по течению. Жить днём сегодняшним. А завтра, если оно придёт, будет потом.

Ник медленно повернулся ко мне. Я кожей ощущала его горячий взгляд. Повеяло раскалённым ветром и жаром вулканов. Сердце подскочило к горлу и ухнуло вниз, отзываясь эхом в ушах.

– Мария, – шёпот Ника ласкал и привораживал, словно шёлк, что струится сквозь пальцы – гладко, скользяще, нежно. Поток блаженной прохлады по разгорячённой плоти.

Он вытаскивает шпильки из моих волос. Они каскадом падают вниз. Его пальцы путаются в прядях, массируют кожу головы – и покалывание идёт от его прикосновений.

Его ладони сжимают моё лицо – нежно-нежно. Большие пальцы поглаживают глаза и скулы, чертят контур губ, касаются подбородка, а затем его губы находят мой рот.

Омут его поцелуя похож на ритуальный танец с бубнами и барабанами, обволакивающее кружение и засасывающую трясину – удивительную, магическую, прекрасную.

Это знакомо, но не похоже ни на что. Желанная встреча рук, сплетение пальцев, касание ладоней. Лёгкий зуд и цепочка искр, что вспыхивают от прикосновений.

Прохлада шёлка, щелчки разрядов, зной плоти – водоворот, из которого не вырваться, водоворот, в который хочется погрузиться. Нет преград между нами – нет желания остановиться.

Я прикасаюсь к телу Ника и чувствую власть над этим большим и сильным мужчиной.

Шёпот горячих губ, нежные слова любви, ворох одежды, что в одно мгновение становится ненужной. Первое прикосновение к обнажённым телам.

– Я первая, – бормочу и срываюсь на смех, – ты уже ммм… я всё помню! А я ещё нет! Поэтому я первая!

И он покорно опускает руки. Касаюсь кончиками пальцев, как клавишей рояля, его лба, носа, губ, подбородка. Черчу линии шеи и расхожусь десятью пальцами по ширине его груди. Касаюсь мышц и прижимаю большие пальцы к кнопкам сосков. Слышу вибрацию его тела и невольного стона, жмурюсь, как кошка, и продолжаю путь.

Мои пальцы – мягкие кисточки, что рисуют на его теле узоры, выписывают вензеля, оставляют незримый след обладания, собственнического эгоизма. Я черчу указательным пальцем «Мой» на его животе, ловлю трепет мускулов и деловито оглаживаю бёдра, чтобы через секунду с наслаждением впиться раскрытыми ладонями в каменные ягодицы. Он вздрагивает, но стоит. Руки его непроизвольно дёргаются, чтобы прикоснуться, но я отрицательно качаю головой.

Слегка касаюсь его грудью – рисую грифелем твёрдых сосков две неровные линии, сверху вниз, до живота и обратно. Касаюсь губами ключицы и жадно провожу всем языком по груди. Сначала справа, а затем слева. Хватаю зубами поочерёдно его соски и пробегаюсь кончиком языка по грудной впадинке до пупка.

Он вздрагивает, искры становятся ярче, но руки его неподвижны, и я благодарна, что терпит, не спешит, не принуждает, не пытается подавить своей силой и властностью.

«Мой» – пишу языком по животу и, оторвав пальцы от ягодиц, касаюсь его каменной плоти там, где сходятся ноги. Судорожно выдыхаю. Горячо. Так горячо, что воздух закипел бы, будь он водой.

Я глажу руками его плечи, пробегаюсь по предплечьям, захватываю в плен запястья, поочерёдно касаюсь щеками, а затем губами нежной кожи его ладоней. Провожу пальцами по пальцам – вижу и чувствую, как вибрируют и светятся его кольца.

Прижимаюсь к его телу плотно-плотно, вжимаюсь, словно хочу, чтобы, расплавившись, мы стали единым целым. Кладу его руки себе на талию. Он наконец-то оживает, вздыхает облегчённо, и уже не останавливается.

Его руки гладят спину, сжимают ягодицы, прижимают так яростно, что дрожь наших тел становится общей. Губы терзают рот, язык врывается и танцует в паре с моим, диктуя ему первобытный ритм толчков, в такт которым непроизвольно двигаются наши бёдра.

На мгновение он замирает, становится мягче и нежнее: не обязательно рвать струны, если хочешь писать музыку; не обязательно терзать одни и те же ноты, когда в твоём океане тысячи звуков.

– Я люблю тебя, – шепчут его губы. – Ты прекрасна.

– Я тебя люблю, – вторю в такт, целуя в подбородок, – ты мой.

Его руки – везде. Его губы – везде. И уже не понять, где потолок, а где пол. Один огромный космос с искрами звёзд, с разрядами тока, завихрениями, чёрными дырами, неизведанными просторами.

Неспешные движения сплетённых тел. Обладание друг другом ещё до того, как слиться. Я раскрываюсь для него. Он входит в меня, как в раскрытые двери родного дома. Он хозяин, я госпожа. Мы равные во всём, даже в страсти.

Медленно, очень медленно, томительно до нетерпеливого стона. Быстрее, ещё быстрее, горячо, до обжигающего воздух дыхания. Быстро, очень быстро, пока всполохи не превращаются в ревущее пламя страсти.

Это подобно цунами, водовороту, волнам необычайной высоты. Захватывающий дух взлёт на самом пенном гребне и растворение в человеке, который так дорог тебе.

Вспышка. Разряд молнии. Я вижу его прекрасное лицо. Несколько мгновений ослепительного экстаза, что с рёвом взрывает этот мир, и он разлетается звёздами, рождая новую галактику…

Я прижимаюсь к его груди, пытаясь выровнять дыхание и успокоить взбесившееся сердце.

– Как хорошо, – шепчу, пряча горящие щёки в ладонях, – ничего подобного не было ещё в моей жизни.

Он проводит рукой по моим волосам, просеивает пряди и наматывает их на пальцы.

– Мы стали целым, – Ник произносит это так серьёзно, что хочется проверить: не соединились ли мы навек. – Ты испытала на себе двойной удар страсти. И своей, и моей. Наши ощущения слились воедино.

Я кивнула, прислушиваясь к себе. Провела ладонью по его груди.

– А ты совсем гладкий, – хихикнула неожиданно и рассмеялась, проводя руками по его телу. – Совсем-совсем! Всё богатство досталось твоей голове. Домовой без единого волоска на теле! Даже там!

Ник хмыкнул, а затем рассмеялся за мною вслед.

– Помнишь, когда-то я думала, что ты мохнатое чудовище! – задыхалась я.

– Знал бы, что тебя это так развеселит, давно бы разделся и ходил голый, – тихий смех звучал в ответ.

– Боюсь, я бы не оценила, - пыталась я отдышаться. – Меня ужасно нервировали твои прикосновения. Я постоянно помнила о том, что ты по ночам ласкал меня. Думала, ты какой-то извращенец сатанинского рода.

Ник покачал головой.

– Я не знал тогда, что ты можешь меня ощущать. Я безнадёжно влюбился в тебя, как только увидел. А может, это случилось раньше, ещё с рассказов Анастасии. Я никогда не позволил бы себе лишнего. Любить женщину против её воли – это неправильно.

Я касался тебя, восхищаясь. Как касаются книг, картин, скульптур. Можно не делать этого: достаточно глаз, чтобы видеть, но ты всё равно притрагиваешься, чтобы добавить к зрению ещё и тактильное ощущение.

– Я знаю. Теперь я знаю, что ты не способен на низость, но тогда… Тогда я испугалась до кроличьей дрожи в коленях.

Я приподнялась и устроилась рядом с мужчиной.

– Кто бы сказал, что всё это случится со мной, – ни за что не поверила бы.

– Что кажется тебе необычным? – Ник спрашивал тихо и проникновенно.

– Да всё, что случилось со мной в последнее время. Этот дом как живое существо. Ты в нём. Поездка за границу, цепь событий, трагические развязки. Люди, оставшиеся там, не чужие мне теперь, Ник.

Мужчина взволнованно повёл плечом.

– Когда ты уехала, я, ненавидя себя, следил за тем, как развивались ваши отношения со Стивом. Это происходило не постоянно, изредка, как отрывки из фильма. Я наблюдал и, кажется, умирал. Медленно, словно под пыткой.

Я видел: он будит в тебе новые, ещё неясные до конца чувства, и готов был кричать от отчаяния. Вот почему я тогда ночью откликнулся на твой зов. Мне хоть раз, хоть таким способом хотелось оставить след в душе твоей и теле. Ты чувствовала меня – я знаю. Тебя накрыло экстазом там, а меня здесь. По-настоящему. Но было так больно, что я не чувствовал ничего, кроме боли.

Когда ты приехала, я со страхом ждал, когда ты скажешь, что покидаешь меня. Может быть, поэтому признался тебе в любви.

Я погладила его по руке, поцеловала в плечо.

– Всё хорошо получилось. Как надо. Всё случается не просто так.

– Я тревожусь, Мария. Это не суеверие, не страх, а какое-то предчувствие, наверное, что кое-что изменится. Я бы хотел ошибаться, но не могу.

Я теснее прижалась к нему.

– Никогда не бывает слишком хорошо. А если и бывает, то всегда приходят трудности. Вместе мы сможем их прогнать. По крайней мере, давай на это надеяться.

– Ты похитила моё сердце, Мария, – вздохнул Ник, – а я радуюсь этому. Хочу быть с тобой вечно, всегда. И буду просить небо, чтобы так это случилось.

Ник потянулся ко мне и поцеловал в губы. Пока мы целовались, я почувствовала, как на средний палец левой руки скользнуло кольцо.

Я оторвалась от мужчины и с упрёком спросила:

– Опять?

Он только пожал плечами.

– Прими как должное. Ты стала моей, поэтому луан теперь твой.

Я вытянула руку, рассматривая кольцо. Лёгкое, словно алюминиевое, оно почти полностью закрывало нижнюю фалангу. Белое, будто эмалевое, кольцо, испещрённое сложным орнаментом из выпуклостей и ямок, что светились перламутром. Похоже на знаки моей серьги. Посередине кольца узким тёмно-голубым лезвием по всей длине располагался камень. Видимо, это и есть луан.

Я перевела дух.

– Красиво. Все твои кольца необычны и несут в себе силу – я чувствую. Может, поэтому немного страшно, когда они неожиданно уходят от тебя ко мне.

– Я бы хотел помнить хоть что-то. А так только вспышки. Как название кольца, например.

– Ты вспомнишь, Ник. Просто ещё не время. Память твоя жива – поэтому всплывают постепенно разные детали. Особенно, когда ты не пытаешься преднамеренно вспомнить. А так, непроизвольно, спонтанно вырывается то одно, то другое. Иногда появляется у меня ощущение, что память испугалась и спряталась. Но однажды она выйдет из потаённой двери.

– Я буду верить, что так оно и случится.

– Кушать хочется, – смущённо призналась я. – Может, сделаем набег на кухню?

И мы побежали, шлёпали босыми ногами, смеялись, шутили, доедали остатки обеда. Я клялась, что с утра наготовлю на целую роту. Ник непочтительно фыркал.

А потом мы долго нежились в ванне, тесно прижавшись друг к другу. Я разомлела и почти спала, когда Ник вытянул меня из воды, вытер и на руках отнёс в постель. Я беспокойно заёрзала, ощупывая рукой пустоту. Ник, тихо рассмеявшись, лёг. И только почувствовав его рядом, я уснула окончательно.

Среди ночи мы проснулись. Тела льнули друг к другу и пульсировали от желания. Неторопливо и с наслаждением, остро до невольных вскриков. Слияние и обладание. Мы вместе, как вещь из единого материала, как кольцо без начала и конца.

Я так и уснула ещё раз, ощущая его глубоко внутри себя. Мне было хорошо и спокойно, как никогда в жизни.