Глава 27

ДАМЬЕН

Лилия молчит. Просто стоит, поджав губы, чтобы они не дрожали. Но они дрожат. И это… это сводит меня с ума.

— Что случилось? — выдавливаю из себя, голос чужой, незнакомый совсем. Я не могу смотреть на эти синяки. Смотрю ей в глаза. Её молчание хуже любых слов.

— Я сейчас не хочу об этом говорить, — она пытается освободить локоть. Мои пальцы впились в ткань её куртки так, что побелели костяшки. Я не чувствую их.

— Нет, — говорю, и это не просьба. — Ты мне расскажешь.

Лилия хмурится, и в её янтарной глубине вспыхивает что-то вроде гнева. Маленькая искра, не способная разгореться в огонь.

— Почему я должна тебе рассказать?

Вопрос простой. Логичный. И он должен поставить меня на место. На место того, кто не имеет прав. Но я уже не там. А там, где права берут силой. Или… или чем-то другим.

— Потому что я твой парень, — вырывается у меня. — Имею право знать.

Я сам слышу эти слова и внутри что-то коротко, ярко щёлкает. Парень. Что за бред? Откуда это? Но обратной дороги нет. И в этом есть дикая, извращённая правда. В эту секунду я чувствую это «право» — знать, кто тронул то, что… моё.

— Мой парень? — переспрашивает шёпотом, на нежном лице читается растерянность. — С чего ты взял? Ну, подумаешь, одно свидание было…

— Мне хватило, — обрываю. Резко. Окончательно.

Хватило чего? Поцелуя? Её смеха? Её взгляда, полного жалости, который прожигал дыру в груди? Хватило, чтобы понять, что она больше не игра. Она — точка отсчёта. И всё, что происходит с ней, происходит со мной.

Я не спрашиваю больше. Беру её за руку аккуратно, и веду к общежитию.

Лунина не сопротивляется. Идёт послушно, покорно, и от этого всё внутри переворачивается.

Мы заходим в её комнату. На кровати сидит та самая соседка. Она смотрит на нас, и её челюсть отвисает.

— Оставь нас одних, — не повышаю тон, просто рявкаю.

Девчонка вскакивает, хватает учебники и вылетает в коридор, не пикнув. С Дамьеном Чернышевским не спорят. Никогда. Сейчас во мне этого Чернышевского — с избытком. Он горит смертоносным огнём.

Лилия снимает куртку, медленно, будто каждое движение причиняет боль. Садится на стул, опустив голову. Я стою над ней, и мне хочется разнести эту комнату вдребезги. Но нужно другое. Нужны слова. Правда.

Подхожу ближе и опускаюсь перед ней на корточки. На один уровень. Чтобы видеть необыкновенные глаза.

— Расскажи мне, малыш, — в голосе прорывается та самая хрипотца, которую я не могу контролировать. — Пожалуйста.

Лилия сглатывает. Потом заставляет себя говорить, глядя куда-то мимо меня.

— Их… их было двое. Появились внезапно. Я возвращалась от мамы в общагу…

— Двое? — перебиваю. — На одну мелкую девчонку?

Это не вопрос. Это неверие. Тупое, животное неверие в подлость этого мира, который я, вроде бы, знаю наизусть. Знаю, что бывает и хуже. Но не хочу признавать, что эту хрупкость кто-то тронул.

— Они схватили меня и стали тащить к стройке, — продолжает Лунина, интонация ровная, отстранённая, будто читает чужой доклад.

Я беру её пальчики в свои ладони. Они холодные. И пытаюсь согреть.

— Кричала… — делает паузу, — не своим голосом. А они были уверены, что никто не услышит.

Слово «кричала» впивается мне в грудину когтями. Раздирает грудную клетку.

Я вижу это. Слышу. Её крик, полный чистого, дикого ужаса, в ночной тишине. И этих тварей рядом. Их руки на ней.

Не выдерживаю. Резко подскакиваю и подхожу к окну. Упираюсь лбом в холодное стекло. Всё тело трясёт.

Меня колбасит — мелкой, неконтролируемой дрожью злости, которая ищет выход и не находит. Я сжимаю кулаки, впивая ногти в ладони. Боль. Нужна боль, чтобы не взорваться.

— Кофе или чай? — спрашивает как-то обыденно.

— Кофе, — отвечаю.

Она поднимается со стула и идёт к маленькому шкафчику. Тянется к чашке на верхней полке. И в этот момент её кофта слегка задирается.

И меня по груди словно шибанули кувалдой. Вдох сделать не могу.

На бледной коже её живота — ссадины. Следы оставленные этими уродами.

Всё нутро скручивается в тугой, болезненный узел. Пульс долбит в висках, в шее, угрожая разорвать сосуды.

— Лилия… — её имя срывается с губ выдохом, полным чего-то страшного. Ни гнева, ни злости. Ужаса. Чистого, леденящего ужаса от того, что с ней сделали.

Лунина оборачивается, видит куда направлен мой взгляд. Быстро, почти панически, тянет ткань вниз.

— Ничего страшного! Пустяки.

Пустяки?!

Это слово добивает меня. Я подлетаю к ней, отвожу её руки — мягко, но непреклонно — и задираю худи выше, до груди.

Глазам открываются царапины. Синяки. Следы на той самой коже, которую… которую хотел целовать. Я помню её на ощупь.

— Что они с тобой делали? — способен лишь на шёпот. — Они… они… — я не могу договорить. Не могу выговорить самое страшное. Мысль об этом режет по живому, вызывая такую слепую, убийственную свирепость, что в глазах темнеет.

— Нет! — она понимает и резко качает головой, её глаза широко раскрываются. — Нет, не успели! Меня спасли. Незнакомые дядечки. Проходили мимо стройки, услышали крики. Мне… мне очень повезло.

«Повезло». От этого слова хочется начать дубасить стену кулаками. До разодранных костяшек, чтобы хоть немного притупить то, что разрывает изнутри.

Я кусаю внутреннюю часть щеки до крови. Металлический привкус смешивается со злостью. Нельзя. Нельзя показывать, что во мне творится. Это Лунину напугает ещё больше.

Я осторожно, кончиками пальцев, касаюсь края самой страшной ссадины. Кожа под пальцами горячая, воспалённая.

И в этот момент она произносит, натягивает на лицо что-то похожее на улыбку:

— Ничего страшного, всё скоро заживёт. И следа не останется.

Эта улыбка… она... В ней нет её света, её тепла, её жизни. Это личина, которую она надела, чтобы… чтобы что? Успокоить меня?

— Ничего страшного? — срываюсь. Голос громкий, резкий, он заполняет всю комнату. — Ты в своём уме? Я же говорил тебе! Мир жесток! Тварей вокруг полно!

Сжимаю губы в тонкую, белую полоску, пытаясь загнать обратно этот рвущийся наружу рёв.

И тогда Лилия делает нечто немыслимое. Поднимает руку и касается моей щеки. Её тонкие, холодные пальчики ложатся на мою кожу, и это прикосновение… оно обезоруживает.

— Главное, что всё обошлось, — заглядывает мне в глаза. — Я цела.

Да, цела. Но не невредима.

Накрываю её ладонь своей. Она такая маленькая. И тогда я подношу её пальчики к своим губам и целую. Нежно. Без расчёта. Без игры. Откуда берётся эта нежность — не знаю. Но иначе не могу.

— Обойдётся, — мой голос низкий, насыщенный той самой тьмой, которая теперь имеет чёткую цель, — только тогда, когда я найду этих ублюдков и закопаю.

Обхватываю хрупкие плечи руками и притягиваю девчонку к себе. Осторожно, чтобы не причинить боли, но так крепко, чтобы она почувствовала — это не пустые слова.

— Они будут плакать кровавыми слезами, малыш, — шепчу ей в волосы, вдыхая запах Луниной. — Это я тебе обещаю.

То что чувствую сейчас не просто злость — злость слишком мелкая. Это не ярость — ярость имеет границы. Это концентрированная жажда уничтожения.

Я покажу своё внутреннее чудовище. Того, кто не задаёт вопросов. Того, кто не знает слова «пощада». Демона, который не испытывает жалости. Не чувствует вины.

Пусть тот, кто посмел прикоснуться к Лилии, молится всем богам сразу. Пусть бежит. Пусть прячется. Это не имеет значения. Я всё равно найду.