Глава 36

ДАМЬЕН

Мы уже здесь. Склад. Братья рядом — мои тени, моя единственная часть этого мира, которая не вызывает желания всё сжечь.

Найти этих мразей, что навредили Лилии оказалось проще, чем заказать пиццу. Наша фамилия — ключ от всех дверей в этом городе. Те, кто хочет выслужиться, ловят каждый наш вздох. И вот — доставили. Обоих. Связанных, перепуганных. На блюдечке с голубой каёмочкой.

— Сейчас развлечёмся, братцы, — улыбка растягивает мои губы. Она недобрая. Она свирепая.

Сладкое предвкушение мести начинает сочиться по жилам.

— Ага, если ты нам позволишь, — смеётся Макс, его синие глаза горят тем же холодным огнём. — Я же вижу, у тебя прям руки чешутся.

— Вот-вот, — кивает Вик. Он уже просчитал все варианты, все риски. И одобрил.

— Я разукрашу этих мразей так, что их мать родная не узнает, — снимаю с себя пиджак. Засучиваю рукава. Предплечья напрягаются, обнажая прожилки вен. — Заставлю кричать гораздо громче, чем кричала она.

Пар должен выйти. Не только из-за них. Из-за всего. Из-за того, что они посмели. Из-за того, что из-за них она увидела меня настоящим — тем, кто я есть, когда контроль срывается с петель. И испугалась. Этот её взгляд, полный ужаса, впился в мозг раскалённой иглой.

— Впервые ты ради кого-то что-то делаешь, — Максимилиан кладёт руку мне на плечо. В его тоне нет насмешки. — Ну, если не считать нас.

Ради братьев — да. Я за них в огонь и в воду. Они — часть меня. Без них нет Дамьена.

— Не знаю, как назвать то, что испытываю к ней, — цежу сквозь зубы, и слова горчат, — но эту девчонку никому не позволю трогать.

Хочу вновь увидеть улыбку Лилии. Ту самую, светлую, дурацкую, от которой что-то ёкает в груди.

— А ведь кто-то совсем недавно хотел сломать Лунину, — ухмыляется Вик, его голубые глаза сверлят меня. — Теперь же готов ломать других ради неё.

— И это, ЗВЁЗДЕЦ, как бесит! — рычу, сжимая кулаки. Брат бьёт в самую больную точку. В противоречие внутри меня.

— Похоже, наш братец влюбился, — дёргает бровями Макс, и в его улыбочке — провокация.

— Любовь не для меня, — отрезаю резко. Слово обжигает, как кислота. — Лунина будет рядом, пока я хочу.

Лилия не уйдёт. Не сможет. Не позволю. Она не повторит путь моей матери, что когда-то клялась в любви, а потом стёрла меня из своей жизни.

— Тогда почему ты это делаешь? — Вик становится серьёзным. Его взгляд — скальпель.

— Потому что никто не имеет права трогать то, что принадлежит Чернышевскому, — выдыхаю, и это правда. Часть правды. — Не накажу, будут думать, что и другим можно переходить нам дорогу.

Но мы все — я, Вик, Макс знаем, что это не вся правда. Причина где-то глубже. В янтарных глазах, которые видят во мне не только тьму. В её хрупкости, которая почему-то заставляет мое чёрствое сердце биться чаще. В невинности, от которой я, чёрт возьми, начинаю гореть.

Входим в главное помещение. Они тут. На коленях. Связанные. Глаза полны животного, непонимающего страха.

Отлично.

— Спасибо за подарочек! — бросаю тем, кто их приволок. Мой пиджак падает на стул с мягким шорохом.

— Почему мы здесь? — сипло спрашивает светловолосый, его взгляд бегает по стенам, ищет выход.

— Потому что вы тронули то, что принадлежит мне, — медленно приближаюсь. Каждый шаг отдаётся гулким эхом. — И вопросы мы тут задаём.

Опускаюсь перед ним на корточки. Резко хватаю за грудки.

— Мы никого не трогали! — его голос срывается. Паника. Явная, трусливая.

— А как же светленькая девчонка, которая из-за вас сильно пострадала? — рука перехватывает горло. Встаю, поднимая недоноска вместе с собой. Он болтается, как тряпичная кукла. — Вы пожалеете, что прикоснулись к ней.

— Мы же не знали! — хрипит.

— Незнание не освобождает от ответственности, — произношу я, и в каждой букве слышен мой гнев.

Макс достаёт телефон. Начинает снимать. Пусть это будет уроком для всех. Пусть знают.

— Простите нас, умоляю! — лепечет. Его лицо искажено ужасом. — Мы просто увидели красивую девчонку и решили развлечься. Если бы знали, что она ваша...

Он не успевает договорить.

Мой кулак со всей силы, с тем адом, что копился внутри, обрушивается ему на лицо. Чёткий, сокрушительный удар.

— Это за синяк на её лице.

Второй удар. Быстрее, злее.

— Это за разбитую губу.

Третий. В солнечное сплетение. Он складывается пополам, воздух вырывается из лёгких клокочущим хрипом.

— А это за разбитые колени.

И потом меня просто несёт. Плотину прорвало. Ярость находит выход в каждом движении. По корпусу. По рёбрам.

— И за расцарапанный живот! — рычу, и мой голос — не мой. Это голос того самого демона, которого она так испугалась.

Переключаюсь на второго, бросая этого на пол. Он пытается ползти. Моя нога находит его бок. Раз за разом.

Мир сужается до их крика, до мольбы. Эти удары стирают частичку испуга Лилии с моей сетчатки. Стоны — плата за её слёзы.

И вдруг… что-то щёлкает. Шестое чувство, инстинкт, который всегда острее у зверя. Чувствую чей-то взгляд. Не братьев, не наших людей. Аж мурашки по спине пробегают.

Оборачиваюсь.

И сердце резко падает в желудок.

Она стоит в проёме. Бледная, как полотно. Ладонь прижата ко рту. Глаза — огромные, полные того же ужаса, что был в клубе. Только теперь он в тысячу раз сильнее. Чище.

ТВОЮ МАТЬ!

Откуда она здесь?

Я думал… Вернее знал, что Лунина уехала. Дал ей время. Пространство. Потому что осознаю, принять настоящего меня — невозможно.

— Лилия! — её имя вырывается из меня с выдохом.

Братья тоже замерли, повернув головы. Время замедляется.

— Ты ужасен! — голос моей малышки дрожит.

Она разворачивается и убегает.

Я отпускаю того, кто уже почти без сознания, его тело шлёпается на бетон. Всё существо рвётся за ней.

— Лилия!

Вырываюсь на улицу. Солнце слепит после полумрака. Она бежит к ожидающему её такси.

Я мчусь. Ноги сами несут, сердце колотится в горле не от ярости, а от паники. Нового, незнакомого, всесокрушающего страха.

Не уходи.

Но она уже садится в машину. И вновь исчезает.

Снова убежала. Ей снова удалось. Без неё эти два дня были самыми худшими за долгие годы.

Я останавливаюсь, грудь вздымается. Воздух обжигает лёгкие. В ушах — пульсация сердца.

А внутри нет ни ярости, ни силы. Только знакомая пустота. Та самая, из которой Лунина вытаскивает меня своим присутствием.

Только теперь она в тысячу раз страшнее. Потому что я знаю, каково — не быть пустым.

И больше не хочу быть таким.