Глава 37

ЛИЛИЯ

Такси высаживает меня прямо у общаги. Я бегу внутрь, по лестнице, не замечая усталости. В голове — кадры. Бесконечный повтор. Наслаждение на красивом лице Дамьена.

Распахиваю дверь в комнату Инги, едва переводя дух. Она вскакивает с кровати, её глаза — два вопросительных знака.

— Что там было? — Сорокина хватает меня за руки и усаживает на край постели.

Я закрываю лицо ладонями, но картинки не уходят. Они под веками.

— Он… он расправился с ними. По-своему. Сильно избил.

Я впервые такое увидела. Не в кино, не в новостях. Вживую. Кулак, врезающийся в плоть. И этот… этот хруст.

Мой мир не для этого. Он для красок, для смеха мамы, для веры в то, что зло можно победить добром. У меня были розовые очки. С Чернышевским они разбились, показав жестокость реальности. А моё хрупкое сердце к такому не готово.

— А я тебя предупреждала, — Инга отходит к окну, опирается на подоконник. — Но это даже хорошо, что ты увидела всё собственными глазами. Оно и к лучшему.

К лучшему? Видеть, как человек превращается в зверя? Это к лучшему? Подруга должно быть шутит.

— И что ты решила? — Сорокина поворачивается, её взгляд пристальный, слишком внимательный. — Будешь и дальше встречаться с ним?

— Не буду! — я яростно мотаю головой, будто пытаясь стряхнуть с себя и его образ, и прикосновения.

Дамьен не вписывается. Ни в какие рамки. Он — антитеза всему, во что я верю, о чём мечтаю. Ему не место в моём светлом, наивном мире.

— Молодец, — в её голосе звучит искренняя, почти материнская гордость. — Я горжусь тобой.

Но что-то не так. Какая-то нотка фальши присутствует. Или мне кажется? Может, это просто эхо моего собственного смятения.

— Я бы с удовольствием перевелась в другой универ, — чувствую, как ком подкатывает к горлу.

— Тогда и переезжать нужно в другой город, — Инга садится рядом, её плечо касается моего. — Смены универа недостаточно. Ты, видимо, не понимаешь, насколько влиятельна семья Чернышевских.

Она говорит это так спокойно, словно сообщая что-то обычное, обыденное. И от этого становится ещё страшнее. Это не просто парень. Это — система. Сила. Власть, от которой не скрыться.

— Что же мне тогда делать? — мой шёпот полон бессилия.

— Просто порви с ним, — пожимает она плечами, будто это самое простое дело на свете. — Раз и навсегда.

— Так мы и не встречаемся! — восклицаю. — Я даже не знаю, как назвать наши отношения!

— Ну тогда и беспокоиться не о чем, — её рука обнимает меня за плечи. Движение должно быть утешительным, но оно кажется каким-то… деловым. — Скажи, что ты ничего не чувствуешь к нему, и всё.

И всё?

Сказать ему в лицо, что я ничего не чувствую? Это будет самая наглая ложь в моей жизни. А я врать не умею. Не умею и ненавижу.

Дамьен.

Его имя проносится в голове само, без спроса. А за ним — навязчивый образ. Его чёрные глаза, смотрящие на меня не с яростью, а с тем самым, непонятным, жгучим вниманием. Его губы, прикоснувшиеся к моей щеке. Его руки на моём животе. Они не даёт покоя уже который день.

Внезапно за дверью раздаётся шум. Чьи-то приглушённые голоса и шаги.

Не пугаюсь. Я же не у себя, а у Инги.

Но дверь неожиданно распахивается, ударяясь об стену. И Дамьен заполняет собой весь проём.

Сердце совершает прыжок из груди куда-то в пятки. Я подскакиваю. Инга тоже, её лицо мгновенно теряет цвет.

Он входит. Не спеша. Как хозяин. Его взгляд — раскалённый уголь — скользит по мне, потом переходит на Сорокину.

— Пошла отсюда, — не кричит, просто произносит. И в этих двух словах — такой вес, такая неоспоримая угроза, что воздух в комнате сгущается.

— Не разговаривай так с моей подругой! — вырывается из меня, прежде чем я успеваю испугаться. Гнев на миг затмевает всё.

Дамьен медленно поворачивает голову ко мне. И… начинает хохотать. Звук резкий, безрадостный, полный какого-то дикого сарказма.

— С подругой? — переспрашивает, и в чёрных безднах вспыхивает что-то опасное. — Хочешь, я тебе расскажу всю правду о ней?

Что? О чём он?

— Я… я лучше пойду! — Инга хватается за мои плечи, заглядывает в глаза. В её взгляде — не просто страх. Что-то ещё. Паника? Вина? — Всё хорошо, Лиль.

И она выскальзывает в коридор. Так быстро, что не успеваю ничего сказать.

Дверь с лёгким щелчком закрывается за ней.

Я отступаю к окну. Устремляю взгляд на прохожих, которые даже не подозревают, что здесь, за стеклом, хрупкая девчонка хочет порвать с Демоном.

Слышу тяжёлые, мерные шаги Чернышевского. Он приближается.

Его ладони опускаются мне на плечи. Большие, властные. Я вздрагиваю всем телом. От этого прикосновения по коже бегут предательские мурашки, смесь из страха и чего-то ещё, от чего становится стыдно.

— Лилия…

Дамьен придвигается ближе. Его тело почти вплотную к моей спине. Губы касаются макушки. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Потом он кладёт подбородок мне на голову и обнимает.

— Не надо! — пытаюсь высвободиться, но он не позволяет. Всё внутри бунтует. Пульс бешено колотится в висках, живот сводит сладкой, томительной судорогой от его близости. А разум кричит, что это неправильно. Что оттолкнуть необходимо.

— Выслушай меня, ладно? — в голосе Чернышевского нет приказа. Есть… просьба? Нет, не просьба. Мольба?

Я, зажмурившись, отрицательно качаю головой.

— Не хочу! Чтобы ты ни сказал, это не сделает тебя лучше в моих глазах.

— Я и не собирался оправдываться, — его дыхание шевелит мои волосы. — Просто ты должна понимать. На насилие нужно отвечать насилием. Чтобы тот, кто причинил вред, испытал это на себе. Чтобы отпало всякое желание повторить.

Прижимает к себе сильнее, прислонившись щекой к моей щеке. Его кожа горячая. От этого прикосновения ноги подкашиваются.

Я отчасти понимаю. Да. Может, он и прав. В его извращённой, тёмной вселенной это норма. Но в моей — нет. С такими отморозками должен разбираться закон.

— Самосуд — это неправильно, — звучит слабее, чем хотелось бы.

— А то, что они сделали, правильно? — его вопрос бьёт прямо в цель.

— Нет. Конечно, нет.

Мой взгляд падает вниз. На его руки, сцепленные у меня на животе. На костяшки пальцев. Они в ссадинах. Запекшаяся кровь.

Что-то острое царапает нутро. Я резко разрываю объятия, хватаюсь за запястья Чернышевского и поднимаю его руки, показывая ему раны.

— Это… это слишком для меня, Дамьен. Я против насилия. В любом его проявлении. Пусть даже заслуженного, — голос дрожит. — Наши миры… они слишком разные.

Он замирает. Всё тело этого Демона напрягается.

— Что ты этим хочешь сказать?

Я делаю глубокий вдох, набираясь храбрости, которой на самом деле нет.

— То, что нам не по пути. И тебе… тебе лучше уйти.

— Этого не будет, — произносит медленно, отчеканивая каждое слово. — Ты будешь со мной.

— Насильно заставишь? — бросаю ему в лицо, и в голосе прорывается вызов. — Применишь силу?

Его губы сжимаются в тонкую, белую полоску. Всё в нём говорит о сдерживаемой злости.

— Если придётся, — цедит сквозь зубы.

Его рука молнией взлетает, хватает меня за шею сзади, у затылка. Не больно, но грубо, властно. Подтягивает к себе так, что наши лица оказываются в сантиметрах друг от друга.

— Тебе лучше быть послушной девочкой.

Его дыхание обжигает мои губы. Страх пробивается сквозь гнев. Но что-то ещё, упрямое заставляет меня не отводить взгляд.

— А если не буду? — спрашиваю, глядя прямо в бездонные глаза. — Меня тоже приволочёшь на склад?

Он сжимает челюсть так сильно, что слышен скрип зубов. Его пальцы стремительно перемещаются с затылка на моё горло. Обхватывают. Не сжимают. Просто лежат там, горячие и тяжёлые, как намёк.

— Не испытывай меня, Лунина.

— Иначе что? — не сдаюсь. — Ты так и не ответил.

Чернышевский тяжело дышит. Его грудь вздымается. Внезапно он отпускает меня, отшатывается, будто моя кожа обожгла его. Начинает выхаживать по комнате, как зверь в клетке. Широкие шаги, сжатые кулаки.

Я опускаюсь на край кровати. Ноги стали ватными, в коленях дрожь.

— Нам… нам лучше закончить всё здесь и сейчас, — говорю, но внутри нет прежней уверенности.

Потому что это ложь. Потому что моё глупое сердце увидев боль в его глазах (да, я её увидела!), снова сжалось. И потянулось к нему.