Глава 38

ЛИЛИЯ

Я сижу на кровати, и каждая секунда тянется, как резина. Жду. Просто жду. Потому что это же Дамьен. Он слишком непредсказуем. Мало ли, что сейчас выкинет этот взвинченный, опасный Демон.

Чернышевский перестаёт метаться. Его взгляд находит меня. И он направляется ко мне.

Вместо того чтобы нависнуть надо мной, как он обычно это делает, Дамьен опускается на корточки. Внезапно. Так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. И просто смотрит. Пристально, не мигая. Чёрные глубокие озёра, в которых бушует целый шторм, но на поверхности — странное, леденящее спокойствие.

Я не знаю, как на это реагировать. Не злюсь. Не пугаюсь. Просто заглядываю в эту пропасть и пытаюсь разгадать, что за буря там, внутри.

Вижу, как его губы шевелятся без звука. Он хочет что-то сказать. Что-то важное, но слова, кажется, застревают у него в горле.

И тогда Дамьен действует. Внезапно, как всегда. Подаётся вперёд и обхватывает мою спину руками. Крепко. Не как объятие. Как захват.

— Что ты делаешь? — его поведение напрягает.

Он не отвечает. Вместо этого кладёт голову мне на колени. И закрывает глаза. Вся мощь этого парня, вся жестокая натура вдруг обмякает, превращаясь в… уязвимость. От неё у меня перехватывает дыхание.

— Я постараюсь быть хорошим для тебя, — хрипло. — Но не проси для других. Это… слишком для меня.

Он обвивает мою талию сильнее, будто боится, что я сейчас оттолкну, встану и уйду. А я… я не могу пошевелиться.

— Почему ты такой? — спрашиваю шёпотом. И тут же поправляю себя, потому что вопрос не в этом. За каждой жестокостью скрывается причина. — Нет. Не так. Кто тебя сделал таким?

Молчит. Но я чувствую всем телом, как его трясёт. Мелкой, внутренней дрожью. Как будто что-то рвётся наружу, а он изо всех сил держит это в клетке.

— Я… — начинает, но голос срывается. — Прошу… не гони меня.

Он тяжело, с усилием выдыхает. Будто борется не со мной, а с самим собой. С теми самыми эмоциями, которые, как он думал, давно умерли.

Моё сердце сдавливает тисками от понимания. От чего-то такого, что заставляет забыть про ссадины на его костяшках.

— Тогда будь честен со мной.

Моя рука, будто сама собой, поднимается. Кладу её ему на голову. Его волосы… густые, чёрные, как смоль, и мягкие. Я начинаю водить ладонью, медленно, осторожно. Как будто глажу раненого зверя.

Он вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется. Наоборот, прижимается сильнее.

— Я не верю в любовь, — вырывается у него признание. Голое, горькое.

— А я — да, — отвечаю. И это тоже правда. Моя суть. — Ещё один пункт, который указывает, что нам стоит прекратить видеться.

Он поднимает голову. Отрывает её от моих колен. Его глаза теперь в сантиметрах от моих. В них нет злости. Там — боль.

— А знаешь почему? — спрашивает, и каждый звук будто даётся ему с трудом.

— Почему?

— Потому что в моей жизни был человек, который клялся в любви. Заботился. Дарил тепло. Был полностью… поглощён мной, — говорит это с таким надрывом, что у меня в груди колет. Ревность. Глупая, но настоящая. «Кого-то он всё-таки сильно любил.» — А потом просто бросил. Совершенно не задумываясь о моих чувствах.

— Кто? — срывается с языка.

— А потом я узнал, что и с моими братьями поступили ещё хуже. Это наложило на нас троих глубокий отпечаток.

— Ваша… мама? — догадываюсь я, и кусок пазла встаёт на место.

— Мамы, — поправляет Чернышевский, и в этом слове — целая вселенная боли.

Я, не понимая, хлопаю глазами.

— Моя мать меня бросила. Вика мать… продала его моему отцу. А Макса вообще кинули в детдоме.

Боже, какая несправедливость по отношению к ним!

Мне не верится, что он… он изливает душу. Передо мной. И от этого что-то внутри меня трескается.

— Братья — моя семья, — в его голосе появляется та, привычная мне сталь, но теперь она направлена не на разрушение, а на защиту. — Они моё всё. Ради них пойду на что угодно.

Я смотрю на него. На это красивое лицо. На этого мальчика, которого предала та, кто должна была любить больше всех. И мои губы сами растягиваются в лёгкую, грустную улыбку.

— А ты… лгун, — произношу тихо.

Он моргает, теряется.

— Что?

— Говоришь, что не веришь в любовь… а братьев любишь больше жизни. — Мои ладони находят его щёки. Кожа горячая, скулы резко очерчены. — Это и есть любовь, Дамьен. Просто она бывает разная. У вас — братская.

— Это другое, — бурчит, но уже без прежней убеждённости.

— Нет. Просто ты боишься называть вещи своими именами.

— А между нами что? — его брови сходятся на переносице. Взгляд становится пристальным, изучающим. Он ищет ответ на свой же вопрос в моих глазах.

— А между нами… всё сложно, — на моём лице остаётся эта грустная улыбка. Потому что это правда. Мы — огонь и вода. Тьма и свет. И неизвестно, кто кого поглотит.

— Я не знаю, что чувствую к тебе, Лилия, — признаётся Чернышевский, и в этом признании больше честности, чем во всех его прошлых «играх». — Но знаю одно. Без твоего света уже не могу. Слишком темно, когда тебя нет рядом.

— Дамьен, — его имя срывается с моих губ тихим выдохом.

Эти слова… они слишком... Они проникают под кожу, добираются до самого сердца и заставляют его биться чаще.

Он поднимается. Его движение тянет за собой и меня. Я встаю перед ним. Мы почти одного роста, потому что Дамьен не выпрямился во весь свой исполинский рост.

Его взгляд опускается к моим губам. Застывает. В воздухе снова нарастает то самое знакомое, опасное напряжение. Но теперь в нём нет злости. Есть… жажда. Голод по чему-то, чего у него никогда не было.

— Позволь мне… позволь этот свет впитать в себя, — просит, и его голос полон отчаянной надежды.

Мне страшно. Безумно страшно. Что, если его тьма просто поглотит мой свет? Растворит, уничтожит, не оставив и следа?

Но я уже не могу думать. Потому что Дамьен наклоняется.

Его губы находят мои. И это не властный поцелуй. В нём нет давления.

Он тянется ко мне, как к необходимому ему кислороду. Словно задыхается. Словно я — единственный, оставшийся глоток воздуха.

И я… я отвечаю. Потому что мой свет, оказывается, тоже хочет найти, куда излиться. Даже если это — бездонная, пугающая тьма.