Глава 39

ДАМЬЕН

Только она. Господи, только она.

Её губы под моими — это не просто прикосновение. Это заклинание. Тихий, тёплый шёпот, который проникает сквозь толщу льда, сквозь броню из цинизма и злости, и добирается до самих демонов, что жрут меня изнутри. И они… затихают. Не скулят, не рычат. Отступают.

Как это работает? Не знаю. Не понимаю. Логике не поддаётся. Но когда Лилия рядом, когда её дыхание смешивается с моим, весь внутренний ад замирает. Зверь, который обычно рвёт поводок, просто укладывает голову на лапы и засыпает. И остаётся только это. Тишина. И её губы.

Они мягкие. Сладкие. И это самое приятное, самое опьяняющее, что я когда-либо чувствовал. Все остальные поцелуи — фальшивка, игра, физиология без души. С ней… с ней же кайф. Отвращения нет. Есть только бешеная, всепоглощающая тяга. Жажда. Нужда.

Моё сердце колотит по рёбрам, будто хочет вырваться и отдаться ей. Всё тело, каждая мышца, каждый нерв, откликаются на прикосновения Луниной. Её пальцы в моих волосах, её ладонь на щеке… в них столько нежности. Обычно нежность — это слабость. Это то, что вызывало во мне презрение, желание сломать. А в её нежности нуждаюсь. Получаю от неё удовольствие, которое глубже и острее любой ярости.

— Дамьен…

Она разрывает поцелуй. Голосок звучит сбито, дрожит.

— Что? — спрашиваю и снова тянусь к её губам. Не могу остановиться.

— Они… Ты их… — Лилия мямлит, и в янтарных глазах читается смятение.

Дьявол. Даже сейчас она думает о тех мразях на складе. Какое-то тёплое, странное чувство смешивается с раздражением. Она беспокоится. Не за них. За меня. Боится, что переступил черту.

— С ними будет разбираться полиция, — заставляю себя немного отодвинуться. Голос севший от невысказанного желания. — Это не первое нападение этих тварей. Заявления были. Вот их и привлекут.

Это правда. Макс накопал информацию. Знакомые в ментуре быстро всё решат.

— Правда?! — её лицо вдруг озаряется. Улыбка. Та самая. Солнечная, яркая. Та, что режет по живому и заставляет что-то ёкать глубоко внутри. Она затмевает всё. Весь этот мрак вокруг.

Киваю. Не могу слова вымолвить. Просто смотрю.

И вдруг Лунина обнимает меня. Крепко, по-детски, прижимаясь щекой к моей груди. Её тепло проникает сквозь ткань.

— Спасибо, спасибо, спасибо! — радость моей малышки звенит, как колокольчик. Наивная. Чистая. Из-за неё хочется быть лучше. Хочется быть тем, кого она поблагодарит.

Потом Лилия поднимает голову. Упирается подбородком мне в грудь и заглядывает прямо в глаза.

И от этого жеста сердце снова вздрагивает. Сильно. Болезненно-приятно.

«Боже, какая же она милая,» — проносится мысль, быстрая, как вспышка.

И тут же хочется задавить её. Но не получается. Потому что руки Луниной на моей спине. Они обжигают. Греют не только кожу, а что-то спрятанное в самых дальних уголках.

— Пойдём, прокатимся, малыш, — рассматриваю нежное лицо. Синяк почти сошёл. Ранка на губе затянулась. Ещё чуть-чуть, и от того кошмара не останется и следа. Она снова будет прежней.

Твою мать. А я ведь хотел сломать её. Прогнуть под себя.

Гляжу на эту улыбку, на эти доверчивые глаза.

Такими темпами… прогнут меня.

— Куда прокатимся? — она хлопает густыми, светлыми ресницами.

— Неважно. Важно, что будем только я и ты.

— Ладно! — соглашается легко, без колебаний.

Щёлкаю её пальцем по кончику носа. Дурацкий, детский жест. Но Лилия смеётся.

— Ну тогда одевайся.

Она натягивает куртку. Я беру её за руку, и мы выходим в коридор.

Девчонки, столпившиеся у окна, вылупились на нас. Они поражены. На их шокированных лицах читается: Дамьен Чернышевский и девушка? Его девушка. Не на одну ночь. Не игрушка. Он ведёт её за руку. И в его позе нет привычной холодной отстранённости.

Выходим на улицу. Открываю для неё дверцу. Лилия садится в тачку.

И в этот момент вижу в окне второго этажа Ингу Сорокину. Она пялится не из любопытства. Во взгляде девушки холод, будто хищник, высматривающий слабину.

Мгновенная, знакомая ярость вспыхивает где-то на задворках сознания, но я сразу же гашу это чувство. Не сейчас. Не рядом с моей Лилией.

Но мысль уже засела в голове: Надо разобраться. Убрать её из жизни Луниной. Моей девочке не нужны такие двуличные «подруги». И мне это на руку. Я хочу быть центром вселенной Лилии. Единственным. Всем. И лишних рядом быть не должно. Только я. И я к этому приду. Обязательно.

Сажусь за руль. Завожу двигатель. Мы едем. Просто катаемся. Моя правая рука лежит на её руке. Она переплетает наши пальцы, и для меня этот жест становится точкой отсчёта в этом безумном мире.

А Лилия просто смотрит на меня. Откровенно, не скрываясь. Любуется.

— Что, красивый? — усмехаюсь, бросая на неё быстрый взгляд. Старая, привычная маска самоуверенности.

— Очень! — выпаливает она прямо, не отводя своих необыкновенных глаз.

И её щёки моментально заливаются густым румянцем. От собственной смелости. От искренности.

Мой пульс от прямолинейности Луниной взлетает до небес. Воздуха не хватает.

Я сворачиваю на пустынную дорогу, ведущую к промзоне. Ни души. Сбрасываю скорость, но не останавливаюсь. Одним движением отстёгиваю её ремень безопасности. Моя рука находит тонкую талию, обхватывает. И я пересаживаю Лилию к себе. На колени. Легко, как перышко.

Моя спортивная тачка продолжает движение. Я въезжаю на пустую асфальтированную площадку и начинаю накатывать медленные, широкие круги. Она сидит боком, стройные ноги вытянуты на соседнее сиденье. Всё её тело доверчиво прижато ко мне.

— Очень? И всё? — спрашиваю, закусывая собственную нижнюю губу. Свободная рука ползёт по упругому бедру, ощущая под джинсами манящий изгиб. Второй рукой уверенно вращаю руль. Контроль. Я всё ещё контролирую ситуацию. Кажется.

Лунина выдыхает:

— Ты как… творение скульптора, — говорит тихо, и в этих словах нет лести. Есть благоговение. Восхищение. — Совершенен.

Эти слова… они бьют в солнечное сплетение. Всё нутро скручивается тугой, сладкой судорогой.

— Твои глаза… — тонкие пальчики осторожно касаются уголков моих глаз. — Они затягивают. Я знаю, что смотреть в них опасно… но не могу не смотреть.

Всё моё тело начинает вибрировать. Мелкой, неконтролируемой дрожью. От желания. От этой невыносимой близости. От слов, которые рушат последние внутренние баррикады.

— Поцелуй меня, — вырывается просьба. Хрипло, по интонации легко понять моё внутреннее состояние.

И одновременно делаю резкий, красивый разворот, почти дрифт, и торможу посреди пустой площадки. Время останавливается.

И Лилия выполняет просьбу. Целует. Но не в губы. Сначала в щёку. Лёгкое, нежное прикосновение. Потом — во вторую. Затем — в кончик носа. Дальше её губы касаются кожи рядом с губным желобком.

Я замираю. Сердце останавливается. Воздух застревает в лёгких. От этой нежности меня разбирает на молекулы. Таю.

А потом пухлые губки наконец находят мои. Нежно. Без спешки.

Я сжимаю Лунину в объятиях так крепко, как только могу, не причиняя боли. Прижимаю к себе, пытаясь вобрать в себя каждый её вздох, каждую дрожь.

— Твою мать… — выдыхаю ей в рот, ощущая, как возбуждение горячей лавой растекается по телу.

Никакой пошлости здесь нет. Она не пытается меня возбудить. Это просто нежность. Способ Лилии её показать. Неловкая, с дрожью в пальцах, со смущением и трепетом.

И чёрт возьми… меня возбудила именно эта нежность.