Глава 40

ЛИЛИЯ

Мы целуемся долго. До онемения губ. До головокружения от нехватки воздуха. До сладкого, тягучего умопомрачения.

До того мгновения, когда я перестаю чувствовать границы — где заканчиваюсь я и начинается он. Мы растворяемся друг в друге, теряя очертания, имена, время.

Это наше мгновение. Наша тишина. И в ней есть только он. Важный. Единственный.

Мы оба знаем: за пределами этой машины, за запотевшими от наших вздохов стёклами, есть реальность.

Со своими правилами и страхами, прошлым и всем тем, от чего хочется отвернуться, не оглядываясь. И туда нам сейчас совсем не хочется. Слишком шумно, слишком холодно, слишком чуждо.

Здесь — иначе.

Здесь всё дышит ожиданием. В этом коконе томительной нежности и сдержанной страсти мир будто глохнет, отступает. Между нами тянется тонкая, звенящая нить — желание, трепет, тихая тяга.

Мы в безопасности.

От всего.

Даже от самих себя.

Каждое новое прикосновение губ — не повторение, а погружение. Медленное. Осознанное.

Мы не спешим. Словно боимся спугнуть это хрупкое напряжение между нами. Уже не просто тянемся, а осторожно, почти благоговейно, изучаем друг друга. Пальцы сползают по изгибу шеи, задерживаются на линии ключиц, скользят под ткань, улавливая неистовый, живой, откровенный ритм сердца.

Дыхание сбивается.

Мы касаемся, и замираем. Снова касаемся, и позволяем себе чуть больше. Ищем, нащупываем те самые точки, от которых тело откликается раньше разума, от которых в голове становится пусто, а в животе сладко.

В этом наслаждении есть не только желание, но и страх. Потому что ещё шаг, ещё вдох, и есть возможность, что мы не остановимся.

От его ласк я забываю обо всём. О том, что было. О том, что может быть. Есть только это: шероховатость его кожи под моими пальцами, его запах — острый и теперь такой родной. Наше сплетённое дыхание. Я просто впитываю его. Дышу им. И нашими поцелуями.

Мы не занимаемся сексом. То, что мы делаем, гораздо мощнее. Мы погружаемся. Вникаем. Проживаем каждую микросекунду одинаково, идём навстречу синхронно.

— Лилия, я… — у него даже не получается выговорить. Слова растворяются, тонут в море ощущений. Мы больше разговариваем языком стонов, сдавленных вздохов, гулом крови в ушах.

Но при этом… он ни разу не попытался раздеть меня. Не торопит. Не давит. Он словно учит. Учит меня получать удовольствие от самого процесса. От предвкушения. Это та прелюдия, которая может длиться днями. Не огонь, который вспыхивает и гаснет, оставляя пепел. Это — долгое тление углей. Послевкусие от самого изысканного блюда в жизни. Ты помнишь вкус. Хочешь ещё. И знаешь, что ничто другое с этим уже не сравнится.

И от этого томление становится во много раз острее.

— Дамьен, я никогда… — начинаю, но и мне не хватает слов. Никогда не думала, что так можно. Никогда не чувствовала такого.

— Я знаю, малыш, — ладонь Дамьена ложится мне на щёку. Большая, тёплая. В его прикосновении — понимание. Терпение. — И потому не давлю. Получаю удовольствие от того, что ты можешь дать мне здесь и сейчас.

Эти слова значат для меня всё. Потому что я боюсь потерять себя в нём. Боюсь, что всё, во что я верю, о чём мечтаю, окажется раздавленным его силой. А он… он даёт мне время. Принимает мои правила. В ЕГО мире.

— Я исполню все твои мечты, — шепчет, будто прочитав мои самые потаённые мысли. Его чёрные и бездонные глаза смотрят прямо в душу. — Буду тем, кого ты хочешь видеть рядом.

У меня перехватывает дыхание. Я в шоке. Такой, как Дамьен Чернышевский… хочет стать принцем из моих розовых фантазий? Для меня? Это невозможно. Сюрреалистично. И от этого щемит где-то глубоко в груди, приятно и больно одновременно.

Он снова целует меня. Тягуче. Протяжно. Почти лениво. Но в этой лени — такая концентрация умения, такая выверенная нежность, что всё внутри меня закипает. Тело ноет, томительно горит, пульсирует в такт нашему общему ритму. Я чувствую его ответное возбуждение — жёсткое, требовательное, но сдерживаемое железной волей. И от этой его выдержки, от того, что он старается для меня, наслаждение становится неимоверным.

— Я не боюсь тебя целовать, — признаюсь ему в промежутке между поцелуями, ловя его взгляд. Мои губы пылают. — Мне не стыдно. Не неловко. Потому что с тобой… с тобой могу быть собой. Даже этой глупой, наивной девчонкой с розовыми фантазиями. И ты становишься их частью. Потому что это важно для меня.

Для всего мира он — холодный, пугающий, опасный Демон. От него инстинктивно держатся подальше.

А для меня сейчас… Чернышевский другой. Внимательный. Трепетный. По-настоящему бережный — с той редкой нежностью, которой многим девушкам так и не суждено дождаться от своих парней.

Не потому что её не существует. А потому что у них чересчур много гордости. Много страха показаться слабым.

Но в настоящей любви нет гордости.

В ней есть только открытость. Уязвимость. И это почти святое желание — беречь.

Дамьен ничего не говорит. Просто смотрит мне в глаза. Долго. Пристально. Как будто пытается запомнить каждый отблеск света в их глубине, каждую крапинку. А потом снова приникает к моим губам. И в этом поцелуе — ответ. Принятие. Согласие.

Разве я могла предположить, что эта простая, бесцельная поездка сблизит нас больше, чем любое свидание? Что наши сердца будут биться в унисон, пульс в пульс, дыхание в дыхание?

— Ты… лучшее, что есть в моей жизни, — произносит с придыханием, и его голос, всегда такой уверенный или злой, сейчас звучит с надрывом, с какой-то обезоруживающей хрипотцой. Он обнимает меня крепче, прижимая настолько сильно, что я слышу сумасшедший стук его сердца.

И только сейчас — в эту самую секунду, прижавшись к нему, чувствуя, как эти слова отзываются вибрацией в его груди, — я понимаю: не всегда нужно слышать «я люблю тебя».

Иногда простые, честные слова, сказанные в нужный момент, значат куда больше.

Иногда действия — это терпение, когда можно взять силой.

Иногда проявление чувств — это умение сдержать собственных демонов ради спокойствия того, кто тебе дорог.

«Ты лучшее, что есть в моей жизни».

В его вселенной полной власти, денег и тьмы — лучшим оказалась Я. И от этого осознания мир переворачивается с ног на голову, меняя все ориентиры. Навсегда.