Глава 41

ДАМЬЕН

Мы болтаем. Без умолку. Обо всём на свете и ни о чём одновременно. О ерунде. О смешных случаях. Смеёмся над глупостями. Шутим. А потом снова целуемся. То страстно, до потери пульса, то сладко, лениво, просто пробуя друг друга на вкус. Просто наслаждаемся этим здесь и сейчас

Я не выпускаю Лилию из рук. Она так и сидит у меня на коленях, доверчиво прижавшись. Мы получаем удовольствие от самой близости. От того, что можем молчать, и нет никакой неловкости. От того, что можем говорить чушь, и это смешно. Никаких мыслей о том, что там, за стёклами. Там — не существует.

Какое-то время спустя Лунину начинает клонить в сон. Постепенно её смех стихает, ресницы опускаются, дыхание выравнивается. Она засыпает у меня на груди, положив голову прямо на сердце.

А я… я и не думаю тревожить её. Пусть спит. Впервые моё присутствие кому-то дарит покой, а не вызывает страх.

— Дамьен… — шепчет во сне, едва шевеля губами.

И, пипец, как от этого ёкает у меня в груди. До безумия приятно. Даже в сновидениях Лилии есть я.

Глажу свою девочку по голове. Осторожно, кончиками пальцев, едва касаясь светлых волос. Боюсь разбудить. А она в ответ только глубже зарывается носом в мою грудь, складывает ладошки у меня на животе.

Если бы мне до начала учёбы сказали, что появится какая-то девчонка, которая заставит Дамьена Чернышевского… чувствовать… я бы рассмеялся тому в лицо. А потом, наверное, сломал бы челюсть за такие намёки.

Но сейчас смотрю на неё. На эти ресницы, на рассыпанные по щекам веснушки, на беззащитно приоткрытые губы. И кажется, будто с появлением Лилии прошла целая вечность. И я не тот. Я другой.

— Если бы ты знала, что у меня внутри творится, когда ты рядом, — шепчу, губами касаясь её виска. Кожа тёплая, пахнет цветами, целым садом. — Я зол на тебя. Чёрт, как зол! За то, что приходится подстраиваться. Уступать. Бредить тобой. За то, что ты заставляешь меня быть… лучше. Но эти чувства… они перевешивают всё.

Убираю светлую прядь со лба Луниной. Улыбаюсь. Она такая хрупкая. Милая. И моя. Только моя.

Так и сижу. С ней на руках. Не двигаясь. Часы пролетают незаметно. Время теряет смысл. Есть только её ровное дыхание и стук моего сердца под её щекой.

Только когда за стеклом начинает сереть, а потом розоветь, понимаю, что прошла вся ночь. Я просидел, глядя на свою малышку не один час. Как лунатик. Как одержимый.

В кармане тихо, но настойчиво вибрирует телефон. И я вспоминаю — он уже не раз дёргался. Аккуратно, чтобы не потревожить её, тянусь, выуживаю его.

Пропущенные. От Вика. От Макса. Десятки. И сообщения: «Ты где, Дамьен? Почему не отвечаешь? Всё в порядке?»

Пальцы быстро пробегают по стеклу. «Всё ок. Я с Лилией.»

Всё. Больше объяснений не будет. Убираю мобильник. И тут мой взгляд падает на её смартфон, валяющийся на панели. Смотрю на спящую Лилию. Потом снова на телефон.

Не думаю. Просто беру.

Там тоже куча сообщений. И почти все от Инги Сорокиной. Без всяких угрызений совести опускаю шторку уведомлений. Читаю, не открывая его.

«Ты что с Дамьеном? Я же тебе говорила, что от него лучше держаться подальше.»

Мгновенная, знакомая, чёрная ярость закипает где-то в глубине.

Гадкая, ядовитая тварь!

Шепчет ей на ухо. Настраивает против меня.

«Я тебе покажу, как настраивать Лилию против меня,» — мысленно цежу, и в голове уже складывается план, как убрать эту гадину из жизни моей малышки.

А потом взгляд скользит на дату. На число.

И сердце совершает один тяжёлый удар где-то в районе желудка.

Дьявол. Дьявол! Вот время-то летит! У неё же сегодня… день рождения!

В этот момент Лилия начинает шевелиться. Кряхтит, потягивается. Открывает глаза. Сначала мутные, несфокусированные. Затем в янтаре появляется ясность. Она глядит на меня, растрёпанная, с отпечатками ткани на щеке. Такая сладкая, что хочется ущипнуть за эти розовые щёки от умиления.

— Доброе утро! — мой голос сам собой становится низким от невыспанности и этого… этого чувства. Целую её в кончик носа.

— Ого, — моргает, осматриваясь. — Я столько часов проспала… на тебе.

Она ёрзает осматриваясь. И движения Лилии, её тёплое, гибкое тело на моих бёдрах…

— Лунина, — резко говорю, и в тоне прорывается не приказ, а скорее предупреждение. Хитрая ухмылка сама поднимает один уголок моих губ. — Лучше сиди спокойно!

Даю понять, что я не железный. И эти движения на мне… они будят моё тело.

Она замирает и по её лицу разливается предательский румянец.

— Ой, прости!

Уверен, ощущает мою реакцию. Это невозможно скрыть. Кое-что ниже пояса слишком выдаёт.

— Ты лучше посмотри туда, — киваю на лобовое стекло, стараясь переключить внимание. И своё в том числе.

Пытаюсь дышать глубоко и ровно.

Лилия поворачивает голову.

А там — рассвет.

Солнце выплывает из-за горизонта, заливая всё вокруг розово-янтарным светом. Он растекается по небу, по земле, по капоту машины — без спешки, с какой-то неземной, тихой красотой, от которой даже в моей выжженной душе что-то слабо щемит.

— Боже… — шепчет Лилия, заворожённо. — Какая красота!

Она слезает с моих колен. Осторожно, всё ещё смущённо, и открывает дверь. Выходит наружу. Хочет увидеть восход не через стекло.

Я, конечно, выхожу следом. Воздух свежий, холодный, пахнет утром и свободой. Сразу накидываю на неё свою куртку — она в одной тонкой кофте. Приобнимаю за плечи, притягиваю к себе. И мы просто стоим. Смотрим, как утро рождается заново в золотых лучах.

— С Днём рождения, — произношу ей на ухо.

Лунина поворачивается ко мне. Глаза широкие, сияющие от этого зрелища.

— Спасибо! — улыбается. — Я так красиво его ещё не встречала.

— Ещё весь день впереди, — и в голосе звучит обещание и та самая уверенность, которая не оставляет сомнений. — Я сделаю его незабываемым.

Но её лицо меняется. Улыбка сходит, взгляд виновато опускается.

— Прости… — опускает и голову. — Я… я обещала маме, что проведу с ней этот день. Ведь этот праздник… он и её тоже. Она подарила мне жизнь.

Сначала я просто не понимаю. Затем понимание приходит — холодное, обжигающее.

Лилия предпочитает провести день рождения с матерью. Не со мной.

И меня накрывает.

Ревность. Дурацкая, удушающая поднимается из того тёмного места, где живёт мальчик, которого когда-то бросили. Глухой, чёрной волной. Она не про маму Лилии. Она про то, что я не первый. Не самый главный. Что у неё есть кто-то ещё. Кто важнее.

Я стискиваю зубы, аж сводит скулы. Рука на её плече непроизвольно сжимается.