Глава 42

ЛИЛИЯ

Его пальцы вдавливаются в моё плечо. И мне становится не по себе.

— Я договорилась с ней ещё до того, как мы с тобой разобрались в наших отношениях, — объясняю, но слова звучат неуклюже. Как оправдание. А оправдываться я не собираюсь. Не за что. — Не хочу её расстраивать. Мама не должна быть одна в этот день.

Его взгляд становится колючим.

— А меня значит расстраивать можно? — голос Дамьена насыщен той самой опасной тишиной, что бывает перед штормом. — Меня значит можно отодвинуть в сторону?

— Нет, просто… — вздыхаю. — Это наша с ней традиция. С детства.

Не хочу его обижать, но и маму тоже.

— Теперь у тебя есть я, — звучит как ультиматум. Как закон. — Пора менять традиции.

Одна его бровь медленно, недовольно ползёт вверх. В этой гримасе — весь характер Чернышевского. Упрямый, властный, не терпящий сопротивления.

— И что ты предлагаешь? — уже чувствую, как у меня внутри закипает что-то в ответ. Не страх, а обида.

— Позвонить маме. Сказать, что сегодня ты занята. Заглянешь завтра.

Я отстраняюсь от него. Его рука соскальзывает с моего плеча.

— Ты… — мой голос начинает дрожать от несправедливости. — Ты в своих чувствах не определился. Сам говорил — не знаешь, что ко мне чувствуешь. А она… она с рождения дарила мне любовь, заботу, внимание. И сейчас любит меня больше жизни. И, по-твоему, я должна предпочесть тебя ЕЙ?

Всегда говорю всё как есть. Сейчас — особенно. Не могу по-другому.

— Да! — вырывается у него без колебаний. Красивые глаза горят. — Я этого хочу!

— Этого не будет! — отрезаю тем же тоном, копирую Дамьена. — Никогда. Потому что если бы не она, меня вообще бы не было на свете.

Он замирает, а потом его пальцы зарываются в густые, чёрные волосы. Жест нервный.

— То есть я всегда буду на втором месте, — делает он выводы.

Во мне что-то сжимается. Чернышевский не понимает. Видит в этом предательство. А для меня это — две разные любви. Их нельзя сравнивать.

— Если наши отношения станут крепче, если в них будет настоящее доверие и чувства… — стараюсь подбирать слова. — То я буду делить своё внимание между вами поровну.

Снимаю с себя его куртку и протягиваю ему.

— То, что ты просишь… это очень эгоистично. А в отношениях эгоистов быть не должно. Если один эгоист, то второй страдает.

Дамьен молча берёт куртку, не глядя на меня.

— И что ты предлагаешь? — спрашивает холодно, отстранённо. — Встретиться завтра? Но завтра уже не твой день рождения.

— Предлагаю встретиться вечером. Где-то к девяти. — делаю шаг к нему, пытаясь поймать его взгляд. — Заезжай за мной к маме. И потом мы проведём оставшиеся часы вместе. Только я и ты. Наедине.

Он пытается переварить услышанное. Принять. Но его демоны, его старые раны кричат громче.

— Когда между людьми завязываются отношения, — вновь пытаюсь до него донести, — нет больше «я». Есть «мы». Нам обоим должно быть хорошо. И для этого нужно находить компромиссы. Я предложила один. Дальше уже тебе решать.

— То есть должен уступить? — произносит это слово, как проклятие. Оно ему явно ненавистно. Для него «уступить» — значит проявить слабость. Потерять контроль.

Я с шумом выдыхаю. Утро, которое началось так волшебно, теперь горчит.

Без лишних слов открываю дверцу машины, наклоняюсь и достаю свой телефон.

— Мне пора возвращаться в общагу.

— Ты не ответила.

Я сажусь в машину.

— Как и ты — не решил.

Он ничего не говорит. Просто опускается на водительское сиденье, с силой захлопывает дверь. Двигатель заводится с низким, агрессивным рёвом.

Мы срываемся с места. Злость Чернышевского, его обида, вся эта клубящаяся внутри него буря выливается в скорость. Он летит, резко перестраиваясь, лавируя между машинами. Сердце у меня колотится, но не от страха, что попадём аварию, а от этой ледяной стены между нами.

— Это мой день, Дамьен, — проговариваю ровно и спокойно, но внутри всё скручивается в узел. — Не твой.

Отворачиваюсь к окну, даю ему понять, что разговор окончен. Я не намерена умолять или оправдываться дальше.

Он привозит меня к общаге. Машина останавливается с визгом тормозов. Я выхожу, не оглядываясь. Не прощаюсь.

И он не пытается меня остановить. Просто, как только дверь закрывается, давит на газ и уезжает, оставляя меня стоять одной на пустынном утреннем тротуаре.

Холодно. На душе — неприятный осадок. Я принимаю решение: не буду писать первой. Не буду звонить. Ему необходимо осознать, что в отношениях бывают двое. Что любовь — это не владение. А партнёрство на равных правах.

Захожу в здание и поднимаюсь в свою комнату, там уже ждёт Инга. Она сидит на моей кровати, лицо озабоченное. Но я сразу поднимаю руку, останавливая поток вопросов, который вот-вот хлынет.

— Обсудим в кафе, — киваю на спящую соседку. Я не хочу, чтобы кто-то посторонний слышал наши разговоры. Особенно про Чернышевского.

Сорокина смотрит на меня, потом на мою соседку, и понимающе кивает.

Через несколько часов мы едем с ней в небольшое, уютное кафе в центре. За окном — обычный городской день, а у меня внутри — горькое послевкусие от утренней ссоры.

Дамьен так и не написал. Ни слова. Эта тишина расстаивает.

Боже, он мне очень нравится… А может, даже больше, чем нравится. И от этой мысли становится одновременно волнительно и тоскливо.

Мы с подругой садимся у окна, заказываем кофе и пирожные. Инга явно изнывает от любопытства. Собирается с духом, чтобы перейти к «той самой» теме. Я вижу это по её лицу.

Но в этот момент дверь в кафе с лёгким звонком открывается.

И входит… Дамьен.

Он легко, почти небрежно обводит взглядом зал, находит нас. И на его губах расплывается улыбка. Хищная, не предвещающая ничего хорошего.

Чернышевский направляется к нашему столику. Без приглашения. Без тени сомнения. Разворачивает свободный стул спинкой к столу, садится и складывает руки на ней. Его поза — поза хозяина положения. Того, кто только что вломился на нашу женскую территорию и теперь намерен её захватить.

— Сюрприз! — произносит таким тоном, что несколько человек за соседними столиками оборачиваются.

Чёрные глаза встречаются с моими. Его появление — не попытка помириться, а демонстрация силы. Он не умеет просить прощения или идти на компромисс, этот Демон умеет давить.