Глава 43

ЛИЛИЯ

Он сидит напротив, развалившись на стуле, и его проникновенный, оценивающий взгляд, медленно ползёт по моему лицу. Я чувствую это, как физическое прикосновение.

— Кто-то говорил мне, что день рождения собирается провести с мамой? — склоняет голову набок, и на его губах появляется опасный оскал. — А я, к сожалению, вижу другую картину.

По позвоночнику пробегает мороз.

— Да, она ждёт меня… чуть позже, — стараюсь, сдержать волнение. Сжимаю пальцы под столом. — Мы так договаривались. Пару часов с подругой, а потом к ней.

Не хочу показать, как всё внутри дрожит. Как его внезапное появление, публичное вторжение, выбивает почву из-под ног.

И тут мой взгляд ловит выражение лица Инги. Она сидит напротив, и её глаза… они не выражают ни страха, ни возмущения. Сорокина смотрит на Дамьена. Пристально. С каким-то странным, заворожённым… восхищением. Будто перед ней не опасный мучитель, а её кумир. От этой картины у меня в желудке холодеет.

— От встречи с этой… ты же могла отказаться, — Чернышевский презрительно кивает в сторону моей единственной подруги, но его взгляд продолжает прожигать меня насквозь. — Ради меня.

— Я уже говорила тебе, — проговариваю твёрдо. — Если кому-то что-то обещала, обещание не нарушаю.

Он протягивает руку. Берёт мою чашку с кофе. Подносит к губам. Делает большой глоток. Показывает, что не брезгует. Это движение — настолько интимное, настолько властное, что у меня перехватывает дыхание. Он стирает границы. Публично.

— А я, — с грохотом ставит чашку на блюдце, — немало нарушил обещаний, данных самому себе. Ради тебя.

В его голосе слышен укор.

— Дамьен… — пытаюсь остановить разворачивающийся кошмар.

Но Чернышевский резко поднимает ладонь. Жест, не терпящий возражений.

— А я пришёл с подарком, — его тон становится пугающе ядовитым. — Думаю, он будет самым… незабываемым в этот день. Хочу пошире раскрыть твои красивые глазки.

От этой интонации сердце совершает прыжок куда-то в ноги.

— И что же это за подарок? — набравшись храбрости, спрашиваю.

Над ним словно висит грозовая туча, его аура. Я чувствую ярость Дамьена кожей. Она не направлена на меня. Но она здесь. И сейчас найдёт выход.

— Да вот, — тёмный взгляд, как движение лезвия, переводится с меня на Ингу. — Разузнал чьих рук дело погромом в твоей старой студии.

Время останавливается.

Инга, сидевшая словно заворожённая, вдруг резко дёргается. Её лицо белеет. Хватается за телефон, за сумку, движения панические, неловкие.

— Я… я, пожалуй, пойду, — лепечет подруга, уже поднимаясь. — Вам лучше поговорить наедине…

Она не успевает сделать и шага. Рука Дамьена, быстрая, как молния, хватает её за запястье и с силой усаживает обратно на стул.

— Дамьен, прекрати! — вскакиваю, стул с грохотом падает назад, мне приходится поднять его. — Ты что делаешь?!

— Ничего особенного, — голос спокойный на фоне этой жестокости. — Просто виновнице этого вандализма не даю уйти.

— Что? — вырывается у меня шёпотом. Ноги становятся ватными. Я опускаюсь на стул. — Что ты сказал?

— Это она, — рычит Дамьен, не отпуская бледную, дрожащую Сорокину. Его внимание сосредоточено на ней. — Всё испортила.

— Но… почему? — смотрю на перекошенное страхом лицо подруги. Мозг отказывается верить. Это же Инга. Которая обнимала меня. Которая слушала. Которая… беспокоилась.

— А потому что она тебе не друг, — произносит он. — И никогда не была.

— Ты… ты не лучше! — вдруг выкрикивает Сорокина, срывается на визг. Глаза полны животного страха и злости. — Будто не ты заставил меня в тот день привести Лилю в клуб!

Удар. Ещё один. Прямо в солнечное сплетение.

Значит… значит, та наша «случайная» встреча… не была случайной. Всё было подстроено. С самого начала.

— Да, — признаётся Дамьен, пожимая плечами. Будто речь идёт о погоде. — И что в этом такого? Она меня зацепила сразу. Я хотел увидеть Лилию за пределами универа.

Он по-прежнему держит Ингу, не давая ей сбежать. Его пальцы впились в её кожу.

— И странно то, — продолжает, — что ты говоришь, якобы я тебя «заставил». Ты ведь что-то… попросила взамен. — он делает театральную паузу, наслаждаясь её ужасом. — Расскажем Лилии, чего ты хотела, но в итоге не получила? И поэтому ещё больше разозлилась и стала настраивать мою девушку против меня?

— Что? — я кусаю губу до боли. — Что ты попросила, Инга?

Но она упорно молчит. Губы сжаты в белую ниточку, глаза бегают, ищут выход, которого нет.

— Стыдно сказать? — ухмыляется Чернышевский. Наслаждается этим. — Вот кого ты пригрела на груди, малыш.

И тут по моей щеке, предательски стекает слеза. Я даже не сразу понимаю, что плачу.

Лицо Дамьена меняется. Всё его злорадное спокойствие, вся эта чёрная торжественность мгновенно слетают. Он резко отпускает запястье Инги, будто оно обожгло его.

Она, словно пружина, подскакивает и, не глядя ни на кого, выбегает из кафе.

— Только не плачь, — слышу неподдельную панику в его голосе. Он теряется. — Прошу…

— Боже… — всхлипываю, закрывая лицо руками. Боль, предательство, обида — всё смешалось в один горький ком. — Я и правда очень доверчивая… Наивная. Глупая!

Чувствую, как Дамьен пересаживается ко мне. Тянется, чтобы обнять. И в этот момент, слепая от слёз и ярости, я поднимаю руку и бью его по лицу.

Пощёчина. Резкая, звонкая. Ладонь горит.

— Ты… ты не лучше её! — выкрикиваю.

Он каменеет на секунду. Потом его рука всё равно находит моё плечо. И он обнимает меня. Крепко-крепко, несмотря на мой срыв.

— Я хуже, малыш, — гладит меня по спине. — Но между мной и Сорокиной есть одно отличие. Ты ей безразлична. А мне — нет. И я постараюсь стать лучше для тебя.

Эти слова… они проникают сквозь боль, сквозь слёзы. Я не могу сопротивляться. Всё во мне рвётся на части. Я всхлипываю, пряча заплаканное лицо на его груди. Вдыхаю знакомый запах.

— И у меня есть другой подарок. Обещаю, он понравится тебе, — губами касается моей макушки. — Подарю, когда заберу от мамы.

Целует меня вновь. Движение нежное. Совершенно не вяжущееся с тем чудовищем, что только что разгромило мою привычную реальность.

— Прости, что рассказал об Инге сегодня, — продолжает, и в его голосе легко распознать сожаления. — Просто её лицемерие… оно уже переходило все границы.

— Я рада, что теперь знаю, — шепчу, отрываясь от твёрдой груди. — Но не понимаю… почему? Почему она так со мной?

— Ты — единственная девушка, которая смогла пробраться сюда, — Дамьен кладёт мою ладонь себе на область сердца. Оно бьётся сильно, быстро. — И это кому-то очень не понравилось.

— Она… что, влюблена в тебя? — мне нужно понять, что ей двигало.

— Не знаю. Мне плевать, — пожимает плечами, и я вижу — ему действительно всё равно. Инга для него — ничто.

— Что Сорокина попросила взамен? — задаю самый страшный вопрос.

Чернышевский смотрит на меня.

— Ты уверена, что хочешь это услышать?

Киваю. Мне нужно дойти до самого дна этой лжи. Понять, насколько я была слепа.

— Инга хотела… оказаться в моей постели, — отвечает честно. Каждое слово режет по нутру.

Деревенею. Переварить это… невозможно.

— И ты… собирался переспать с ней? — выдавливаю из себя.

— Не буду врать, да, — в глубоких омутах читается вина. Настоящая. — Но не смог. Когда она пришла… в моей голове, в моих фантазиях уже была ты.

— Я… я хочу домой, — чувствую, как накатывает новая волна усталости и опустошения. — Мне нужно побыть одной.

— Точнее без меня.

Киваю.

— Я отвезу тебя! — тут же предлагает.

— Не стоит. Сама доеду.

— Лилия… — в его голосе снова появляется тревога, попытка удержать.

— Давай сегодняшнюю нашу встречу отменим, — поднимаюсь и беру сумку. — Мне нужно переварить это.

— Не наказывай меня за честность, — проговаривает тихо, но в словах — упрёк. И боль. — Она мне тяжело даётся.

Чернышевский прав. Чёрт возьми, он прав! Я сама этого хотела. Честности. И получила её в самом жёстком, неприкрытом виде.

— Прости, — выдыхаю, уже не в силах говорить. И поворачиваюсь к выходу.

Выхожу на улицу. Гул машин, люди, обычный день — всё это кажется чужим, плоским. Подхожу к остановке. Подъезжает автобус. Я поднимаюсь в него, не глядя на номер. Лишь бы уехать.

Автобус трогается. Цепляюсь за горизонтальный поручень, чтобы не грохнуться от резкого движения транспорта.

Но не проходит и минуты, как ощущаю на себе чей-то взгляд. Ищу. Кто-то протискивается сквозь толпу. Напористо, грубо.

Дамьен.

В переполненном салоне ему не удаётся сразу пробиться ко мне. Он стоит, зажатый пассажирами. Бездонные глаза прикованы ко мне.

Какой же Чернышевский упрямый, несгибаемый!

Я отворачиваюсь, смотрю в окно. Но сердце предательски тянется к нему. Вопреки всему. Вопреки боли, лжи, жестокости.

Автобус резко входит в поворот. Меня дёргает, я теряю равновесие и падаю.

Крепкие руки успевают поймать. Удерживают. Не дают упасть.

Я поворачиваю голову.

Этот упрямец всё же добрался.

— Я буду рядом, — его слова слышны сквозь гул двигателя и разговоры. Дыхание Дамьена касается моей шеи. — Даже если ты против.

И он сильнее прижимает меня к себе. Моя спина упираются в твёрдую грудь. Его тепло, его запах, его сила окружают меня. Устоять очень сложно.

В хаосе, произошедшего сегодня, объятия Чернышевского — единственное, что кажется настоящим.