Глава 44

ЛИЛИЯ

Мне нравится тишина между нами. В ней нет нужды в словах — нам достаточно взглядов. Достаточно того, что мы прижаты друг к другу, и его тепло проникает сквозь слои ткани, добираясь до самой кожи.

Я сержусь. В груди сидит колючий ком обиды — за кафе, за жестокость, с которой он вывернул наизнанку мою дружбу с Ингой. Но тело живёт отдельной жизнью: оно тянется к Дамьену, руки сами обвили широкую спину, ладони ощущают крепкие мышцы. Я держусь за него, будто он — твёрдая опора в качающемся пространстве.

И каким-то странным, необъяснимым образом я его понимаю. Осознаю, что им движет. Чернышевский цепляется за меня с той же слепой, панической силой, с какой когда-то цеплялся за того самого дорогого человека, которого ему пришлось отпустить. Только тогда он был мал. Тогда ничего не мог поделать. А сейчас он взрослый, сильный, опасный. И он борется. Борется, как умеет: строя стены, ломая тех, кто подходит слишком близко. Методы — неправильные. Порой — жестокие. Но за ними — просто брошенный мальчик.

Я отрываю глаза от его профиля и ловлю на себе чей-то пристальный, тёплый взгляд.

Напротив сидит пожилая женщина. Она смотрит на нас не с осуждением, а с тихим, печальным умилением. Её глаза, цвета выцветшего неба, мягко скользят по суровому лицу Дамьена, по татуировкам, выглядывающим из-под манжеты, по его большой руке, лежащей на моей.

Обычно таких, как он — сколоченных из углов и вызова, с рисунками на коже — старушки сторонятся. А эта… смотрит будто сквозь броню. Будто узнаёт что-то своё.

Автобус останавливается на остановке. Мы идём к выходу. Дамьен пропускает меня вперёд. Жду, пока он оплачивает проезд за нас обоих.

Женщина тоже выходит из автобуса. Проходя мимо, она чуть задерживается. Её сморщенная, тёплая рука накрывает мою, сжимает на миг.

— Ты тот свет, который ему необходим, — говорит старушка так тихо, что слова едва пробиваются сквозь уличный шум. — Освети его душу. И поверь, любить сильнее, чем он тебя, никто не сможет.

А потом ободряюще, по-матерински хлопает меня по тыльной стороне ладони, разворачивается и уходит.

Из тени переулка ей навстречу выходит дедушка. Высокий, в длинном драповом пальто. Из-под ворота выглядывает краешек татуировки — старая, поблёкшая, но оттого ещё более значимая. Мужчина не просто подходит, а раскрывает объятия, и она приникает к нему так естественно, будто знает: вот её гавань.

Он целует жену в седой висок, и на лицах обоих расцветает одно и то же выражение — спокойное, глубокое счастье. Они берутся за руки, пальцы сплетаются, и уходят неспешным, синхронным шагом — две половинки одного целого, прошедшего сквозь годы.

— Что она хотела? — Дамьена кивает в сторону удаляющейся пары. В тоне — лёгкое, привычное недоверие ко всему, что происходит вне его контроля.

Я смотрю ему в глаза. В этих глубинах мелькает искра беспокойства. Он боится, что старушка сказала что-то такое, что может увести меня от него.

— Сказала, что мы с тобой подходим друг другу, — отвечаю. Это не совсем ложь. А скорее выжимка из её пророчества, очищенная от страшной ответственности.

Чернышевский застывает на секунду. Потом его лицо озаряется широкой, по-настоящему счастливой улыбкой. Она преображает его и стирает суровость.

Ему нравится то, что он услышал. Ему нужно это простое, житейское одобрение со стороны.

— Ну что ж, — говорит с глухим удовлетворением, — значит, так и есть.

Снова берёт меня за руку и провожает, нам приходится пройтись, ведь с номером автобуса ошиблась. Доводит до подъезда. Когда я останавливаюсь перед железной дверью, его пальцы слегка сжимают мои, не желая отпускать.

— Я буду ждать тебя здесь в девять, — и это не приказ, а просьба. В его низком, обычно уверенном голосе сейчас звучит хрупкая надежда. — Надеюсь, ты выйдешь.

Ничего не отвечаю. Слова застревают в горле комом из несделанного выбора. Я просто разжимаю наши пальцы и, не оборачиваясь, вхожу в подъезд, чувствуя на спине тяжёлый взгляд. Он будет ждать. Не сомневаюсь.

Я поднимаюсь на свой этаж и отпираю замок. На кухне пахнет ванилью и испечёнными коржами, тем самым запахом, который всегда означал дом. Безопасность.

За окном ещё светло, а на столе стоит торт: неровный, чуть перекошенный, щедро украшенный кремом и свежими ягодами.

Мама ставит на него тонкие свечи и на секунду задерживает взгляд, будто проверяет не внешний вид, а то, сколько любви в нём спрятано. Достаточно ли? Хватит ли на этот год моей жизни?

Я вхожу, закутавшись в тёплый жакет, и сразу улыбаюсь.

— Ты опять сама пекла? — спрашиваю, хотя ответ очевиден.

— А как иначе, — усмехается она и вытирает руки о полотенце. — Девятнадцать лет — это не шутки. Магазинные торты для такого не подходят.

Приближаюсь к столу, рассматриваю красоту, сделанную мамиными руками.

— Он самый красивый. Честно!

Мамуля фыркает, но в глазах вспыхивает радость.

— Говоришь так каждый год.

— Потому что каждый год он твой, — пожимаю плечами.

На душе так спокойно и комфортно.

Мы садимся друг напротив друга. Она зажигает свечи, и тёплые огоньки отражаются в её глазах. На мгновение становится очень тихо. Так тихо, что слышно, как потрескивают фитильки.

— Загадывай! Только не вслух, – улыбка матери очень много значит для меня. Но сейчас в ней есть еле различимая грусть.

Читаю по родному лицу: «совсем недавно я держала её на руках, а теперь она совсем взрослая.»

Я становлюсь серьёзной, задуваю свечи. Тонкая струйка дыма поднимается вверх, растворяясь под потолком.

— Готово, — улыбаюсь в ответ.

Мамулечка нарезает торт, аккуратно раскладывает кусочки по тарелкам и ставит один передо мной.

— Ну… с днём рождения, моя девочка! Я горжусь тобой. Не из-за хороших оценок, не из-за планов на будущее или талант. А просто за то, какая ты есть.

Я замираю с вилкой в руке. Ком подступает к горлу. Поднимаю глаза.

— Мам… спасибо. За торт. За дом. За то, что ты всегда рядом.

Мне вдруг представляется, что было бы со мной, если бы она однажды просто исчезла. Если бы не было этого света, этого запаха, этого голоса. Сердце болезненно сжимается от одной мысли.

Боже, Дамьен…

Мне становится больно за него. Я с усилием сдерживаю слёзы.

Мама кладёт ладонь поверх моей.

— Я всегда буду с тобой, что бы ни случилось, моя хорошая.

Я подаюсь к ней и крепко обнимаю. Безумно люблю маму. Без неё моя жизнь была бы темнее самой тёмной ночи.

— Ты чего, милая? — тихо спрашивает.

— Просто благодарна судьбе, что у меня есть ты.

Улыбаюсь, пробую торт и закрываю глаза от удовольствия.

— Он идеальный.

— Приправлен любовью, — отвечает мамочка. — Поэтому калории не считаются.

— Я люблю тебя, — шепчу ей.

— И я тебя. Ещё раз с днём рождения, доченька, — кладёт голову мне на плечо.

За окном медленно опускаются сумерки, а на кухне уютно и светло, и я не про освещение, а состояние души. Так бывает только там, где любят без условий.

Но есть одна проблема.

Мне не хватает в этой семейной идиллии Дамьена.

Я встаю и подхожу к окну.

А там он. Стоит под окнами, облокотившись на свою машину, и ждёт.