Глава 49

ДАМЬЕН

Я усмехаюсь. Эта усмешка — счастливая, глупая. Та, которой у меня никогда не было.

— Ты даже не представляешь, как ты опасна для меня, Лилия.

— А ты — для меня, Дамьен.

Мы стоим так, слившись в почти-поцелуе, ещё несколько секунд. Или вечность. Моё сердце колотится в сумасшедшем ритме, но впервые это биение не разрушает, а собирает. Собирает меня в нечто целое, живое, настоящее. В того, кем я могу быть только с ней.

Я обнимаю Лилию. Крепко. Не как любовник, жаждущий обладания. А как человек, который наконец-то нашёл того, без кого не может дышать.

Резко, одним движением, я подхватываю её на руки. Не потому что не могу иначе, а потому что если задержусь ещё на один вдох, меня порвёт на куски от этого возбуждения. Она тихо ахает, и тут же её руки обвивают мою шею, тело инстинктивно прижимается.

— Дамьен… — шепчет, и в моём имени, в её голосе — всё: и доверие, и ожидание, и та самая дрожь, что стала нашим общим языком.

Сейчас не могу говорить — если открою рот, голос выдаст меня с головой.

Я несу её через оранжерею, мимо свечей, чьё пламя пляшет в такт моему шагу.

Опускаюсь на колени у края одеяла, усыпанного подушками. Аккуратно кладу Лилию на мягкую ткань, нависаю сверху, но не касаюсь сразу. Я даю ей время осознать. Даю себе время вдохнуть.

— Смотри только на меня, — прошу я, — Никуда не отводи взгляд.

И она смотрит. Глаза распахнуты, в них нет страха. Есть волнение. Чистая, неразбавленная эмоция, от которой у меня сжимается горло. Лунина смотрит — и меня накрывает.

Целую свою малышку — сначала в уголок губ, потом в щёку, ниже, к чувствительной линии подбородка. Мои поцелуи неспешные, исследующие. Я хочу запомнить её реакцию на мои ласки. И хочу, чтобы слух не забывал звуки её вздохов и стонов.

— Чёрт… — вырывается, когда под прикосновениями моих ладоней Лилия выгибается на встречу.

— Продолжай… — шёпот моей малышки еле различим, но для меня он громче любого крика.

Я нахожу пуговицу на её блузке. Расстёгиваю. Останавливаюсь. Поднимаю взгляд.

— Скажи, если...

Не дослушав меня, она отрицательно качает головой.

— Только не останавливайся!

Это разрешение бьёт сильнее любого удара.

Я продолжаю. Мучительно растягивая каждое мгновение. Ткань расходится, обнажая персиковую, бархатистую кожу. Мои губы находят её ключицы, плечи, всё дальше и дальше. Она дышит часто, неровно, и этот звук сводит меня с ума, переплетаясь с пульсацией в висках.

Я задерживаюсь на плоском животе. Там, где кожа особенно чувствительная. Она реагирует моментально — тихим стоном.

Целую, прижимаюсь щекой, и вдыхаю чистый, цветочный запах, смешанный теперь с чем-то другим — тёплым, женственным, пьянящим. Приходится сжать пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не потерять последние остатки контроля и не сорваться, не взять всё и сразу.

— Дамьен… пожалуйста… — её голос дрожит от мольбы.

Поднимаю голову. Наши взгляды встречаются. В янтаре — не терпение, а та же самая, всепоглощающая нужда.

— Я хочу попробовать тебя всю, — хрипло, почти неразборчиво. — Понимаешь? Всю. Каждый сантиметр. Каждый сокровенный уголок.

Мои ладони сползают по её упругим бёдрам. Я целую Лилию пылко, уже не сдерживая ту страсть, что рвётся наружу. Наши языки встречаются, и в этом поцелуе — вся накопленная за месяц нежность и весь тот голод, что мы так старательно прятали.

Отрываюсь, упираюсь лбом в её лоб. Дышу её дыханием.

— Ты моя слабость, Лилия, — признаюсь, и это самая страшная правда из всех. — И моя сила одновременно. Ты единственное, что может меня сломать. И единственное, что удерживает от падения.

Она мягко улыбается, чуть растерянно, и тянется ко мне снова, её руки обвивают шею, притягивая ближе.

А я остаюсь на коленях, дрожа всем телом, зная, что эта прелюдия, эти поцелуи, эта дрожь — уже больше, чем просто прикосновения. Это наша точка невозврата. Линия, за которой нет «он» и «она». Есть только «мы». И я готов её переступить. Готов отдать ей всё.

Я медленно отодвигаюсь, чтобы встретиться с медовым взглядом. Мои пальцы находят пояс её юбки. Сегодня. Сейчас. Она станет моей.

Но в этот момент, сквозь густой воздух, пропитанный нашими вздохами и треском свечей, пробивается другой звук.

Резкий. Чужой. Назойливый.

Он режет пространство, как нож по холсту. Грубо. Бесцеремонно.

Это вибрирует телефон.

Я застываю.

Секунду просто смотрю туда, где оставил его. Экран вспыхивает снова и снова в отражении зеркала. Сердце, только что бившееся в унисон с сердцем Лилии, теперь колотится с новой, тревожной яростью. Всё внутри меня рычит, требует одного: проигнорировать. Выбросить. Забыть. Остаться здесь. В этом коконе из тепла и её доверия.

Лунина приподнимается на локтях. Её глаза, ещё секунду назад затуманенные страстью, сейчас ясные, вопрошающие. Щёки розовые.

— Ответь, — шепчет она. – Может, звонок важный.

Телефон не умолкает. Продолжает трезвонить. Настойчиво. Раздаражающе. Так не звонят «просто поболтать». Так звонят, когда всё летит в тартарары.

Я сглатываю ком, вставший в горле, и нехотя поднимаюсь. Каждое движение даётся с усилием, будто отрываюсь от магнита.

Беру мобилу. На дисплее: Отец.

Лёд стекает по позвоночнику. Если он звонит — значит, уже поздно спрашивать «зачем». Значит, нужно слушать и выполнять.

Телефон продолжает вибрировать, будто живое существо в моей руке.

Я закрываю глаза. Набираю полную грудь воздуха, пахнущего ею, свечами, цветами из оранжереи. Последний глоток рая.

— Мне жаль… — поворачиваясь к ней. — Я быстро.

— Хорошо, — слышу её голос. Не упрёк. Не разочарование. Просто… принятие. Это хуже.

Подношу трубку к уху. Голос отца холодный, ровный, без приветствий, без лишних слов. Он говорит короткими, рублеными фразами. Я слушаю, почти не перебивая, но моё тело, моё сознание — всё ещё там, на полу, между подушек, в паре сантиметров от тепла моей малышки.

Каждое его слово — стальной крюк, который цепляется и тянет меня прочь, к двери, к машине, к его миру. Миру, где нет места ни свечам, ни нежности, ни этой дурацкой, святой вере в её глаза.

— Сейчас? — переспрашиваю, и в моём голосе не вопрос, а последняя, слабая попытка сопротивления.

Пауза в трубке тяжелее любого ответа.

— Понял, — выдавливаю и заканчиваю вызов.

Разговор обрывается так же резко, как начался.

Я медленно опускаю смартфон. Стою несколько секунд, просто глядя в пустоту. Потом поворачиваюсь к Лилии.

Она уже всё поняла. Сидит, подтянув колени к груди, укрывшись одеялом. В её позе нет обиды, нет закрытости. Есть… ожидание.

— Мне нужно ехать, — произношу без оправданий. Без красивых слов. — Срочно.

В груди ноет — тупая, глухая боль. Не только от вины за прерванный момент. От того, что приходится вырывать себя отсюда силой. Отрывать от неё. От той версии себя, что только-только начала дышать полной грудью.

Лилия понимающе улыбается. И от этого становится ещё тяжелее. Она не цепляется. Не делает трагедии. А отпускает.

— Поезжай.

Я подхожу к ней, опускаюсь на корточки. Беру красивое личико в ладони. Её щёки ещё горят. Прижимаюсь лбом ко лбу и закрываю глаза. Это движение стало таким привычным.

— Я не хочу уезжать, — желудок скручивает мерзким спазмом.

Ощущаю, как она кладёт свою ладонь поверх моей.

— Значит, вернёшься, — без тени сомнения. — Я буду ждать тебя на квартире.

Я целую её. Коротко. Крепко. Собрав в этот поцелуй всё, что не успел сказать, всё, что не успел сделать.

— Я вернусь, — отвечаю почти шёпотом. — Обязательно.

Встаю. Заставляю себя сделать первый шаг. Потом второй. Каждый будто против течения, против гравитации, что тянет меня обратно к ней. Но, уходя, я уже знаю одно: всё, что было между нами здесь — этот накал, эта дрожь, эта невысказанная правда, — никуда не делись.

Они затаились.

Как спящий вулкан.

И ждут.

Моего возвращения.