Глава 50

ДАМЬЕН

Дорога до отцовского дома пролетает в жужжании собственных мыслей. Я еду на автомате, а в голове — взгляд Лилии. Её «я буду ждать». Доверие, которое я оставил там, на полу оранжереи, ещё тёплым.

Едкий гнев на папашу кипит под кожей. Он отнял у меня не просто вечер. Он отнял момент, который не вернуть.

Особняк встречает ледяным молчанием. Ни прислуги, ни братьев — только мраморный холод парадной и тяжёлые шаги, отдающиеся эхом. Отец ждёт в кабинете. Там, где решаются судьбы, подписываются контракты и отдаются приказы.

Дверь приоткрыта. Я вхожу, не постучав.

Он стоит у окна, спиной ко мне, очертания его мощного силуэта чётко вырисовываются на фоне ночного города. На массивном дубовом столе перед пустым креслом лежит тонкая картонная папка.

— Что случилось? — спрашиваю я, не здороваясь. Голос ровный, хотя внутри всё перекошено.

Отец медленно оборачивается. Его лицо, высеченное из того же камня, что и этот дом, не выражает ничего. Ни гнева, ни разочарования. Только аналитическую оценку.

— Садись, — кивает на стул.

— Я не надолго. В чём дело?

— Садись, Дамьен.

В его тоне та самая сталь, против которой я с детства не имею иммунитета. Сажусь, откинувшись на спинку, приняв позу не менее вызывающую, чем его. Мы измеряем друг друга взглядами — два хищника, знающие слабые места друг друга.

Отец не садится. Он подходит к столу, и берёт папку.

— Я не вмешиваюсь в твои развлечения. Женщины, машины, клубы — это твоё личное дело, пока это не начинает влиять на дела семьи. На твою голову.

— И что, по-твоему, влияет? — чувствую, как нутро начинает скручивать. Он знает. Чёрт возьми, он всё знает.

Отец молча открывает папку. Не глядя на меня, он вытаскивает несколько фотографий и бросает их на стол передо мной. Они скользят по полированной поверхности.

Я каменею.

Кафе. Светлый интерьер. За столиком у окна — Лилия. И какой-то парень. Высокий, очень привлекательный, светловолосый, улыбающийся. На первом кадре они обнимаются. На втором — сидят, склонившись головами друг к другу, рука парня лежит на руке Луневой. На третьем — она смеётся, глядя на него. Так же открыто, как иногда смеётся для меня.

Кровь отхлынивает от моего лица, а потом ударяет обратно, горячей волной. Пальцы сами собой сжжимаются в кулаки.

— Что это? — мой голос звучит глухо, будто из-под земли.

— Контроль, — холодно отвечает отец. — То, чем ты, увлечённый своей... невинной девочкой, пренебрёг.

Я беру одну из фотографий. Её лицо. Её улыбка. Направленные не на меня.

— Кто он? — уже не говорю, а рычу.

— Зачем тебе знать? — он недовольно поднимает бровь. — Чтобы устроить показательную расправу? Как с теми гопниками? Это уже не сработает, Дамьен. Это не уличная шпана. Это её выбор.

— Её выбор? — я бросаю фотографию на стол. — Она со мной.

— Она с тобой, — поправляет отец, и каждое его слово падает, как камень. — потому что ты купил ей квартиру. Открыл безлимитную карту. Подарил оранжерею для её «творчества». Теперь у неё есть всё, что нужно. А что нужно женщине после этого? Новые впечатления. Новый... покровитель. Или просто любовник. Сценарий знакомый, не правда ли?

Он смотрит на меня, и в его глазах нет злорадства. Есть уверенность хирурга, который делает ровно тот надрез, который запланировал.

— Не сравнивай Лилию с... — я не могу договорить. Слово «мать» застревает в горле.

— С кем? С твоей предательницей мамочкой? — он произносит спокойно. — Она тоже любила красивые жесты. Дорогие подарки. Внимание. А когда получила от меня всё, что хотела, и поняла, что ответственность не для неё, она нашла того, кто предлагал меньше обязательств и больше «лёгкости».

— Лилия другая! — рявкаю, вскакивая со стула. Стол задрожал от удара моего кулака. — Она подарки принимает только с уговорами.

— Я знаю её тип! Строит из себя святую невинность. Притворяется гордой и независимой, но это всё личина, за которой скрывается корысть, — голос отца впервые за вечер повысился, заглушив мой. Он не кричит. Рубит. — Они все одного типа! Они видят не тебя, Дамьен, а фамилию. Видят деньги, силу. И как только осознают, что эта сила может их же сломать, ищут выход. Более удобный. Этот мальчик на фото — её «план Б». Пока ты «планом А» с твоими деньгами.

Каждое слово бьёт точно в цель, в ту самую, детскую, незаживающую рану. Образ матери, уходящей, не оглядываясь. Холодная пустота в доме. И две фразы брошенные отцом с грустью: «Я пытался её удержать. Она выбрала другого».

— Лилия не такая, — шепчу, но это уже не уверенность, а последний оплот рушащейся крепости.

— Если дело в невинности Лилии, то девчонки и её готовы поставить на кон, чтобы обеспечить своё безбедное будущее. Твоя мать даже родила.

Я смотрю на фотографию. На её смеющееся лицо. С кем она так смеялась? О чём они говорили? Почему он поцеловал Луневу в щеку?

— Все они такие, — отрезает отец, его голос снова становится ровным, деловым. — Ты позволил чувствам ослепить себя. Дал слабину. И она этим воспользовалась. Получила от тебя максимум. Квартира, деньги, покровительство. Что дальше? Брак? Ты думаешь, она будет верна тебе? Эта девчонка уже не верна. Вот доказательство.

Он тычет пальцем в снимок.

Тьма. Та самая, знакомая, чёрная, липкая тьма, которую я так старался держать в узде последний месяц, начинает подниматься из самых глубин. Она заливает всё: и воспоминания о её нежности, и слова «я буду ждать», и тепло персиковый кожи под моими губами. Остались только эти фотографии. И голос отца, звучавший в унисон с самым тёмным голосом в моей голове.

Она обманывает тебя.

Она смеётся за твоей спиной.

Она использует тебя.

Как мать.

— Закончи это, — говорит он просто. — Прежде чем она закончит это за тебя. Прежде чем она выставит тебя дураком перед всем городом, — отец презрительно мотнул головой в сторону фотографий, — небось, расскажет всем, что Дамьен Чернышевский вился вокруг неё, как щенок. Ты этого хочешь?

Я молчу. Ярость уже сковала всё внутри. Она выжигает всё остальное — боль, сомнения, эту дурацкую, слабую надежду, что он ошибается.

— Нет, — наконец цежу.

— Тогда действуй, — отец закрывает папку. — Как Чернышевский. Без слабостей. Сломай, как ты поступал с другими. Покажи ей, кто здесь хозяин. И выбрось.

В его взгляде впервые за вечер мелькает что-то, отдаленно напоминающее одобрение. Одобрение зверя, увидевшего, как его детёныш вновь обнажает клыки.

Я медленно киваю. Мысленная борьба окончена. Тьма накрыла с головой. Всё, что было светлого за время проведённое с ней, объявлено ложью. Её нежность — игрой. Её доверие — расчётом. Её «буду ждать» — насмешкой.

План. Первоначальный план. Он прост, ясен и жесток. И он снова становится единственно верным.

Я поворачиваюсь и иду к выходу, не оглядываясь на фотографии. Они уже выжжены у меня на сетчатке.

— Дамьен, — окликает отец.

Я останавливаюсь.

— Не разочаровывай меня. Наша фамилия слишком известная.

Я ухожу, хлопнув дверью. В тишине роскошного холла слышится только злой стук моего сердца. Но теперь оно бьётся не от страсти, а от ненависти. К ней. К себе. Ко всему миру, который снова оказался таким, каким его описывал отец: лживым, продажным, жестоким.

Я сажусь в тачку. Руки на руле сжимаются до побелевших костяшек.

Она ждёт. На той самой квартире.

Я завожу двигатель. Звук рычащего мотора заглушает последние слабые попытки разума что-то оспорить.

Всё просто. Я вернусь к ней. Зайду туда и закончу то, что начал. Стану её первым. Возьму то, что по праву должно быть моим. А потом...

Потом я посмотрю в её глаза и скажу правду. Скажу, что эти два месяца были спектаклем. Что каждая нежность, каждый смех, каждый шёпот — были ложью. Что она была просто целью. Очередной победой в коллекции.

И тогда я увижу, как погаснут янтарные глаза.

И это именно то, чего я хочу.

Именно то, чего она заслуживает.

Как и все.