Глава 52

ЛИЛИЯ

Я просыпаюсь от собственного потягивания. Тело ленивое, приятно ноет. Улыбаюсь в подушку, пахнущую этим острым, неповторимым запахом Дамьена. Вчерашняя ночь вспыхивает в памяти яркими всполохами: его губы на моей коже, хриплый шёпот, доверие, с которым обнимала шею любимого, и эта безумная, всепоглощающая близость, после которой мир казался не таким уж страшным.

Протягиваю руку, чтобы коснуться его.

Пустота.

Открываю глаза. Простыня рядом холодная, смятая. Его нет.

—Дамьен? — зову, голос сиплый ото сна, а в ответ тишина.

Я приподнимаюсь на локте, осматриваюсь. Вещей Чернышевского нет.

Сердце делает один тяжёлый, неприятный толчок в грудь. Хватаю телефон. Восемь утра. Неужели ушёл, даже не попрощавшись?

Набираю его номер. Слушаю длинные гудки, но трубку он не берёт. Пишу: «Доброе утро. Где ты?» Отправляю. Сообщение помечается «доставлено». И никаких «галочек», что прочитано.

Холодное предчувствие подползает к горлу. Грудную клетку сдавливает, будто невидимый кулак. Дышу коротко, прерывисто. Что-то не так.

Я заставляю себя встать. Принимаю душ и одеваюсь на автомате. Еду в универ, цепляясь за слабую надежду: может, у него срочная пара? Может, он ждёт у входа?

Но его нет нигде. Нет на нашей лестнице, ни в коридоре. На лекции по истории искусств я не слышу ни слова. Каждая минута тянется, как резина.

Краем глаза вижу, как Инга машет мне, её лицо выражает беспокойство и желание поговорить. Я резко отворачиваюсь, утыкаюсь в конспект, где буквы пляшут перед глазами. Нет. Ни за что! Не после того, что она сделала, не после её лжи.

Когда пары заканчиваются, еду в оранжерею. Мне нужно отвлечься. Беру кисть, старательно смешиваю цвет. Получается грязь. Пытаюсь набросать эскиз — линии кривые, безжизненные. Всё валится из рук. В голове крутится одна мысль: почему? Вчера было… было всё. Была такая искренность в его прикосновениях, в его шёпоте.

Не может быть, чтобы это была ложь. Не может!

К вечеру сил больше нет. Я выхожу из студии, и свежий воздух обжигает лёгкие. Подхожу к парапету крыши и осматриваю шумную улицу.

Внизу, у чёрного входа в клуб, останавливаются знакомые машины. Из них выходят братья Дамьена. Виктор с серьёзным видом говорит по телефону, Макс оглядываясь, поправляет ворот косухи.

Меня пронзает надежда. Они здесь — значит, и Чернышевский где-то рядом. Может, у него были срочные дела с братьями или с отцом. Он ведь вчера звонил.

Не думая, быстро спускаюсь вниз и подхожу ко входу. Охранник, огромный бугай с каменным лицом, узнаёт меня. Кивает и отодвигает верёвку, пропуская внутрь.

Музыка бьёт по барабанным перепонкам тяжёлым басом. Тело содрогается от грохота. Все вокруг кричат, смеются, движутся в такт. И я, как тогда, в самый первый раз, поднимаю глаза на тот самый балкончик.

И каменею.

Там Дамьен. Торс снова обнажён, кожа блестит под стробоскопами. Он отрывается по полной, его тело двигается с той же гипнотизирующей грацией. Вокруг него девушки. Их руки скользят по широким плечам, груди, прессу. Они прижимаются, смеются, что-то говорят ему на ухо, пытаются поймать его губы. Он уворачивается от поцелуев с лёгкой, привычной усмешкой, но позволяет всё остальное.

Всё точно так же, как в тот день. Словно и не было этих двух месяцев. Словно не было ночи в машине, того рассвета, нашего «договора», вчерашней… близости.

Только тогда у меня защемило сердце от чего-то нового и пугающего. А сейчас его будто режут изнутри тупым ножом. Боль растекается от сердца к кончикам пальцев.

Дамьен будто почувствовав мой взгляд, поворачивается. Чёрные глаза, в которых минуту назад плясали огоньки азарта, находят меня в толпе.

Наши взгляды сталкиваются.

Всё в нём замирает. Даже движение бедра прерывается. На его лице нет ни удивления, ни радости. Только… ледяная пустота. Та самая, которую я видела в самом начале и которую потом, мне казалось, растопила.

Из лёгких вышибает воздух. Я разворачиваюсь и начинаю пробираться сквозь толпу к выходу. Толкаюсь, извиняюсь. Вижу краем глаза, как тёмная фигура на балконе резко двинулась, как Дамьен перемахнул через перила и спрыгнул вниз, не пользуясь лестницей.

Я ускоряю шаг, сердце колотится в паническом ритме. Выход совсем близко. Ещё несколько метров.

Крепкая рука хватает меня за локоть с такой силой, что я вскрикиваю.

— Куда? — его голос прорывается сквозь шум.

Дамьен не придаёт значения моим попыткам вырваться. Протаскивает меня мимо удивлённых лиц, пихает ногой какую-то дверь, вталкивает внутрь и захлопывает её, заглушая грохот клуба.

Мы в небольшом кабинете, должно быть, управляющего.

— Что ты здесь делаешь? — он бросает фразу, как обвинение. Стоит передо мной, обнажённый по пояс, дыхание чуть учащённое от танца и погони.

Я стараюсь говорить ровно, но голос предательски дрожит:

— Я… я звонила тебе. Писала. Ты не отвечал. Я не знала, где ты.

Чернышевский фыркает, коротко и безразлично.

— И что? Я должен был отчитываться перед тобой? Что тебе от меня нужно, Лилия?

От этой фразы земля уходит из-под ног. «Что тебе нужно?» После вчерашнего?

— Я… я думала… — глотаю ком, пытаясь найти слова. — После того, что было… я ждала, что ты будешь рядом. Хотя бы утром.

Его лицо искажается. Не улыбка, а оскал, полный презрения и какой-то странной, мучительной боли.

— Ждала? — медленно произносит, подходя ближе. — Ждала продолжения сказки? Милая, сказка закончилась. Вчера. Ночью.

Он останавливается в сантиметре от меня. Его запах сразу обволакивает.

— Ты чего, правда думала, что это что-то значит? — его тон становится ядовито-мягким. — Вся эта наша… игра? Мои нежности? Этот дурацкий «договор»? Я с самого начала хотел одного: переспать с тобой, невинной девочкой с ванильными мечтами. Хотел доказать тебе, что мир не такой, как в твоих глупых фантазиях. Что он жесток. Что нет никакой любви с первого взгляда, вечной верности и прочей банальщины. Всё это — розовые сопли.

Я отступаю, пока спиной не упираюсь в стену. Мой пульс стихает, словно сердце вот-вот остановится.

— Нет… — вырывается шёпотом. — Ты не…

— Я добился своего, — перебивает Дамьен. Его глаза — чёрные бездны, в которых не отражается ни искры света. — Ты мне больше не интересна. Игра окончена. Поняла?

Слёзы предательски подступают, першат в горле. Изо всех сил пытаюсь их сдержать.

— Я хочу уйти, — голос, к моему ужасу, срывается.

— И уходи, — отходит в сторону, делая широкий, насмешливый жест к двери. — Просто запомни: воспринимай меня как ошибку. Грубую, болезненную, но… поучительную.

Ошибку. Всё, что было между нами — его защита, его внимание, его забота — всего лишь ошибка.

Что-то во мне ломается. И внутри появляется ледяная ясность. Я выпрямляюсь, отрываюсь от стены и встречаю его взгляд.

— Ты не ошибка, Дамьен, — произношу чётко. Каждое слово падает между нами, словно капли воды в тишине. — Ты — горький опыт. И да, его стоило пережить. Чтобы понять разницу. А то, что сейчас мои чувства не взаимны… это не значит, что в моей жизни не появится человек, который полюбит меня так же искренне, как я умею любить.

Выражение красивого лица меняется. В пугающих глубинах на секунду вспыхивает что-то дикое, почти паническое.

— Наверное, уже есть кто-то на примете? — выпаливает с хрипом, слышна непонятная мне горесть. Он смотрит на меня так, будто пытается найти на моём лице подтверждение какой-то ужасной догадки.

Я не опускаю взгляд. Мне уже всё равно, что творится у него голове.

— Мне очень жаль тебя, Дамьен, — проговариваю последнее, что чувствую в этот момент. И это чистая правда. — Люди, которые не умеют любить… они страдают по жизни больше всех. И я не завидую тебе.

Открываю дверь и выхожу, не оглядываясь. Его тяжёлое дыхание остаётся позади, заглушённое нарастающей музыкой.

Я иду по улице. Держусь прямо, шаг твёрдый. Всё внутри заморожено, будто инъекцией анестезии. Дохожу до скамейки на автобусной остановке и сажусь.

И только когда автобус проезжает мимо, я понимаю, что не заметила, как он подъехал. В этот момент анестезия отступает.

Сначала это просто дрожь. Потом прерывистый вздох. А потом слёзы. Тихие, горькие, бесконечные. Они текут по щекам, капают на сложенные на коленях руки. Я рыдаю, а не просто плачу. От боли, которая теперь живёт где-то глубоко в груди. От потери чего-то, что, как мне хотелось верить, было настоящим. От жалости к нему — к этому красивому, сломанному, жестокому мальчику, который настолько боится быть счастливым, что разрушает всё вокруг, включая себя.

Я сижу и плачу, пока городские огни вокруг не начинают расплываться в одно большое, светящееся пятно.