Глава 54

ЛИЛИЯ

Что Дамьен здесь делает?

Он стоит в дверном проёме, дышит учащённо, будто бежал. Весь вид — сбитая с ног ярость, отчаяние и что-то ещё… что-то я не могу прочитать.

Гляжу на него, и сердце разрывается на части. Потому что он здесь. Потому что от него пахнет парфюмом, тем самым, от которого у меня всегда кружилась голова. Но теперь этот парень мне никто. Чужой. Не мой. И этот запах не должен быть для меня таким родным.

Если бы меня сейчас спросили, хочу ли я повернуть время вспять… я бы сказала нет. Не потому, что не больно, а потому что время с ним, хоть и было самым непростым в моей жизни, но я ни о чём не жалею.

Я успела полюбить его всем сердцем. За эти короткие, яркие, как вспышка, недели.

Дамьен вдруг подаётся вперёд. Я машинально отступаю на шаг. Он заходит внутрь, и звук закрывающегося на засов замка звучит как предупреждение. Взгляд Чернышевского прожигает меня. Ощущаю его на коже — жгучий, полный той самой тьмы, что всегда пугала и манила одновременно.

— Куда это ты собралась? — спрашивает сдавленно. — Правда переводишься? В другой город?

Заставляю себя держать голову поднятой. Он уже знает о переводе. Я решила бежать от него подальше, чтобы сердце забыло, пережило. Видеть его каждый день невыносимо.

— Да.

Простого слова, кажется, достаточно, чтобы в нём что-то взорвалось.

— Почему? Чтобы быть подальше от меня?

— Да.

Он делает резкий шаг ко мне, я отступаю, и так продолжается, пока мы не оказываемся в гостиной. Пространство становится тесным, душным.

— К нему спешишь? — выпаливает, и в его голосе — обвинение, смешанное с такой болью, что по моей спине пробегает мороз.

— Что? — не понимаю я. — О чём ты?

— Прекращай притворяться! — рычит, и его пальцы сжимаются в кулаки.

О чём он вообще?

Внутри поднимается волна обиды.

— Ты больной? — начинаю дрожать, но не от страха, а от нарастающей злости. — Зачем явился? Чтобы не пойми в чём обвинять? Ты не имеешь на это право!

— А кто имеет? — стремительно сокращает расстояние между нами, и его рука, быстрая, как молния, хватает меня за запястье. Больно. — Я был твоим первым. Значит, у меня есть преимущество.

Чёрные глаза полыхают. Не демоническим огнём победителя, а пламенем костра, в котором сгорает что-то важное. Оно такое яркое, что кажется, спалит всё вокруг. Но я смотрю в эти бездонные омуты. Они для меня по-прежнему самые красивые. И самые любимые. Даже сейчас.

— Нас больше ничего не связывает, — говорю спокойно, хотя всё нутро жжёт, словно внутри сплошной ожог. — Ты сам поставил точку.

Дамьен притягивает меня к себе так резко, что я вскрикиваю. Его губы в сантиметре от моих губ.

— А если точка станет запятой? — шёпот низкий, зловещий и… безумно соблазнительный. — И мы продолжим то, что было в тот день… в ТВОЕЙ квартире?

Слово «твоей» он произносит с особой, ядовитой интонацией. Укол. Но я не теряюсь.

— Поздно, — выдыхаю. — Всё внутри… перегорело.

Его лицо искажается. Мои слова попали точно в цель, и рана, видимо, глубже, чем он предполагал.

— А хочешь, я докажу, что не перегорело? — цедит сквозь стиснутые зубы.

И не ждёт ответа.

Его рот находят мой с такой силой, с такой жадностью, что больно. Я пытаюсь отстраниться, но его руки уже сомкнулись на моей спине, железным обручем. Чернышевский целует так, будто у него сорвало тормоза. Будто я — единственный источник воды в засуху. Будто за эти две недели он сошёл с ума.

У меня голова кружится от неожиданности. От этого знакомого, сводящего с ума вкуса. От боли, которая почему-то смешивается с запретно-сладким влечением.

Он толкает меня к столу в центре гостиной. Мои бёдра упираются в деревянную столешницу. Он не сбавляет оборотов. Разворачивает меня к себе спиной, и я поддаюсь. Его ладонь, горячая и жадная, ложится на мою спину, давя и заставляя облокотиться локтями. Другая рука задирает платье.

И неожиданно губы Чернышевского прикасаются к коже у основания позвоночника.

Я вздрагиваю всем телом. Электрический разряд пронзает меня. Он целует спину мучительно медленно. Его дыхание разжигает меня. А большие ладони скользят по моим бокам, и отчётливо ощущаю возбуждение Дамьена.

В его движениях — нетерпение. Голод. Жажда. Но не жестокость. Не та, что была в клубе. Это другое.

Рука Чернышевского ползёт ниже, к моим бёдрем. Всё во мне сжимается и плавится одновременно. Я не останавливаю его. Не хочу. Потому что столько раз просыпалась среди ночи вся в поту от снов, где были — его ласки, наш пыл, эта безумная, всепоглощающая страсть, что стирала все границы. Поцелуи Дамьена до сих пор имеют над моим телом власть. Проклятую, сладкую, непреодолимую власть.

Он водит губами по моим плечам, поворачивает меня к себе и снова впивается в губы. Его поцелуй теперь — смесь ярости и какой-то щемящей нежности.

— Прости, — выдыхает мне в рот, голос разбитый. — Но я не могу это контролировать.

И продолжает. Ласки Чернышевского меняются. Агрессия уступает место страсти, острой, сумасшедшей. Он снимает с меня платье. Потом всё остальное. Не давая опомниться, не оставляя времени на стыд или сомнения. Я и не против, потому что моё тело уже ответило ему жаром, дрожью, готовностью.

Как Дамьен оказывается голым, я не знаю. Всё происходит в каком-то тумане. Возбуждение затягивает, как водоворот.

Чернышевский воплощение истинной мужественной красоты. От него не отвести взгляд.

Он поднимает меня, усаживает на край стола. Наши взгляды встречаются. В его глубине — не тьма. Там буря. Ураган, в котором смешались боль, злость, тоска и кое-что, что он так яростно отрицал.

— Я скучал, — хрипит, и это звучит как признание в самом страшном преступлении. — Боже, как я скучал…

В этот момент наши тела находят друг друга, как два идеально подходящих пазла. В этот раз всё иначе. Дамьен не сдерживается, даёт себе волю. Он будто бредит, повторяя моё имя, осыпая моё лицо, шею, плечи поцелуями, ненасытными и беспорядочными. Он шепчет что-то на ухо — обрывочные, безумные фразы, которые тонут в гуле крови.

Это не нежность. Это бушующий огонь, в котором сгорают все его жестокие слова, сказанные в клубе, все мои слёзы на автобусной остановке. Он неукротим в своей страсти, в своих движениях. Мы горим. Вместе. И в этом огне, в этой безумной, саморазрушительной близости, есть только один страшный, непреложный факт.

Ничто не перегорело.

Всё горит. Сильнее, чем когда-либо.