Глава 57

ДАМЬЕН

Я стою посреди оранжереи, среди разбитых красок и перевёрнутого стула, и не чувствую ног. Не чувствую ничего, кроме этого рвущего на части бессилия, что теперь заполняет меня целиком.

Вик и Макс видят. Видят, как меня сейчас колбасит. Они без слов, подходят с двух сторон. Виктор кладёт руку мне на плечо. Максимилиан — на второе. И обнимают. Не говорят ничего. Просто находятся рядом.

Их молчаливая поддержка — последняя капля.

Всё внутри обрывается. Руки виснут, как тряпичные, безвольные. Я не могу пошевелиться. Не могу дышать.

Боль. Такая острая, такая всепоглощающая, что мир сужается до одного ощущения — разрыва где-то за грудиной. Там, где должно биться сердце. А вместо него — дыра.

Братья отходят, давая пространство, которое я сейчас ненавижу. Я поднимаю голову и чувствую, как по щеке снова ползёт предательская влага. Слеза. Потом ещё одна.

Он — не существует. Её «возлюбленный», её «план Б», её «измена» — фантом. Ложь. А я…

Я начинаю бить себя. Сначала по лицу — резкий, шлепок ладонью. Потом по голове, сжимая кулаки в волосах и дёргая так, что больно.

— Какой же я подонок! — выпаливаю, желудок сжимает спазмом. — А ещё идиот! Слепой, тупой идиот!

Я сам. Собственноручно. Взял и разрушил. Уничтожил то единственное, что имело смысл. А всего-то… всего-то надо было взять эти чёртовы фотографии и поискать этого парня! Проверить! Но нет. Гордость. Проклятая, дурацкая гордость не позволила. Не позволила самому себе показаться слабаком, который ревнует.

Я же притворялся. День за днём. Что мне всё равно. Что она мне безразлична. Что я просто сделал то, что задумал с самого начала — сломал невинную девочку.

И кто оказался сломлен? Кто проиграл?

Я.

Мозг лихорадочно соображает. Зачем отец подкинул липовое имя? Чтобы я не смог найти. Чтобы я верил только ему. Значит… если узнать настоящее имя… можно узнать правду. И я уже почти не сомневаюсь. Кто-то из близких. Друг детства. Родственник. Поэтому она так его встретила. Так тепло улыбалась.

От этого осознания становится ещё хуже.

Я падаю на колени без сил. И начинаю кричать. Долгий, беззвучный, разрывающий всё нутро крик, который потом прорывается наружу диким рёвом раненого зверя.

— А-А-А-А-А!

Это крик ярости на себя. На отца. На всю эту проклятую жизнь.

Душевная боль становится невыносимой. Я начинаю бить кулаком по груди, снова и снова, пытаясь перебить её физической болью. Чтобы хоть что-то почувствовать, кроме этого ада внутри.

— Дамьен, хватит! Пожалуйста! — братья снова хватают меня, пытаются помочь встать.

— Из-за него! — вырываюсь, рыча. Слёзы застывают на лице. — Из-за его слов! Я причинил боль… той, которая дарила мне свет! Единственной, которая была этим светом! Я уничтожил её! Уничтожил.

Последнее слово срывается с губ, и я каменею. Потому что это правда. Я убил в ней ту самую, светлую веру. В себя. В нас. В то, что может быть что-то хорошее.

— Успокойся, — твёрдо говорит Виктор, держа меня за руку. — Мы во всём разберёмся. Найдём всю информацию. О парне. Обо всём.

— Мне и так уже всё понятно! — кричу, но в крике уже нет силы, только отчаяние. — Друг. Родственник. Мне больно не от этого! Мне больно от того, что я… что я даже не попытался разобраться! Не спросил её! Прямо в лицо! «Малыш, кто это?»

Это было так просто. Спросить. Но я не спросил. Предпочёл поверить в худшее. И закончить всё, прежде чем она успела бы меня послать. Прежде чем она сказала бы, что никогда ничего не чувствовала. Что просто использовала. Что я ей никогда не нужен был.

Не дал ей шанса отвергнуть меня. Я отверг её первым. И в этой гонке «кто кого бросит раньше» я проиграл всё.

— Хочу к ней, — поднимаюсь. — Мне нужно поговорить с Лилией.

— Тебе сначала нужно прийти в себя, — Максимилиан преграждает путь. — Хорошенько подумать. Как объяснить. Что сказать. Она ведь может не простить. Ты понимаешь? Спешить сейчас — только сделать хуже.

Он прав. Дьявол, прав! Но удержаться на месте… это самое сложное испытание.

Потому что я помню.

Помню, как она смотрела на меня в кабинете клуба. Широко открытые янтарные глаза, в которых гас свет. Помню, как она плакала на остановке, маленькая и сломленная. Из-за меня.

И помню другое.

«Я просыпаюсь утром в нашей квартире. Она спит у меня на груди, доверчиво прижавшись. Лежу и смотрю на это нежное, беззащитное лицо и чувствую, будто медленно умираю. Потому что знаю — это последний раз. Последнее утро. И я… я нежно, едва касаясь губами, целую закрытые веки Лилии. Кончик носа. Провожу пальцами по длинным светлым волосам, разбросанным по подушке. Готовлюсь к самому страшному — к тому, чтобы разбудить её и сказать… сказать те слова, что отец вбил мне в голову.»

Но утром не смог. Сбежал. Трус. И тогда, расставаясь с ней в кабинете клуба, я снова медленно умирал. Каждое жестокое слово выходило из горла, словно осколки стекла. Я резал её и резал сам себя.

Я помню всё.

И сделанного не изменить.

Но сдаваться не собираюсь.

Она может ненавидеть. Может кричать. Может бить меня — я выстою. Буду ждать. Буду вымаливать прощение. На коленях. Потому что готов плюнуть на гордость. Буду извиняться каждый день. Каждую секунду. Пока она не поверит. Пока хоть искорка того света не вернётся в необыкновенные глаза.

Даже если это займёт всю оставшуюся жизнь.

Потому что без этого света — моя жизнь уже закончилась.