11

Я стою, прислонившись к стене, и с опаской поглядываю на Давида. Он будто решил меня измучить, довести до сердечного приступа: смотрит тяжёлым взглядом, полосует нервы молчанием, и с каждой секундой я паникую всё сильнее. Ладони потеют, я впиваюсь ногтями в кожу запястья и морщусь от боли. Совсем забыла о порезанном пальце.

Капелька крови просачивается сквозь пластырь.

И Давид это видит. Хмурится, когда я пугливо прячу руку за спиной.

— Покажи, — командует он.

— Да тут ерунда, обычная царапина, — мотаю головой, испугавшись его странного приказа.

— Мне второй раз повторить?

Ну вот почему я не могу его ослушаться? Хоть и не хочу, но всё равно срываю пластырь и показываю руку Давиду. Он подходит ко мне, обволакивая горьковато-терпким ароматом, от которого кружится голова. Давид близко, слишком близко, кажется, я даже ощущаю жар его кожи, слышу его размеренное дыхание и пьянею. Страх смешивается с лютым восторгом, а губы странно покалывает. Я облизываю их, и это неловкое действие замечает Давид. Изгибает бровь, в глубине его глаз вспыхивает хищный огонёк.

А затем сердце падает в пропасть. Давид берёт мою руку, разжимает пальцы и смотрит на дурацкий порез. От его грубоватых прикосновений кожа покрывается ожогами, а в лёгких не хватает кислорода. Я перестаю дышать. Ощущения настолько яркие и сильные, что я даже зажмуриться хочу, чтобы не ослепнуть от происходящего.

— Нужно обработать нормально и наложить тугую повязку. Порез глубокий. Как ты умудрилась?

— Разбила чашку и голыми руками осколки собирала.

— Перед Артуром так разволновалась? — едко спрашивает он. Оставляет мою руку в покое, и я оказываюсь не готова к разрушительной горечи, которая внедряется под кожу там, где только что были пальцы Давида. Разочарованно выдыхаю и прячу взгляд.

— Нет. Всё произошло случайно. Артур тут не при чём, — отвечаю с запозданием.

Давид достаёт перекись водорода, йод и медицинский бинт.

— Я сама! — не дождавшись его реакции, хватаю нужные склянки и подхожу к раковине, чтобы ещё раз промыть рану.

Использую перекись, потом открываю йод и обрабатываю им порез. Пальцы дрожат, потому что я затылком чувствую пристальный взгляд Давида. Знаю, что он следит за каждым моим действием, и от этого совсем не обращаю внимание на боль.

— С повязкой тоже сама справишься? — насмешливо интересуется он.

— Да. О чём вы хотели поговорить?

Если Давид вновь ко мне прикоснётся, я же сойду с ума от томительно-сладкого чувства, зарождающегося внутри. Не хочу, слишком мучительно и страшно всё то, что происходит со мной.

Беру бинт и верчу его в руке, не зная, как правильно сделать повязку. Просто замотать на тяп-ляп?

— Получилось ли у тебя наладить контакт с Ольгой Леонидовной?

Странно, почему он не позвонил, а решил лично об этом спросить? Я-то боялась, что разговор будет серьёзным, возможно, с последующим увольнением.

— Я уговорила вашу маму пойти в магазин, в торговый центр, — поворачиваюсь к нему и улыбаюсь, довольная своей маленькой победой.

— Неожиданно, — уголок его губ дёргается в кривой усмешке. Выражение лица не меняется. Что ж за робот-то такой?

— Я очень настаивала, но даже не надеялась, что ваша мама согласится. Она так одинока и несчастна, иногда плачет по ночам, а я не знаю, как ей помочь, — в порыве откровенности признаюсь я, но быстро затыкаюсь, когда вижу выступившие желваки на скулах Давида.

Он забирает бинт, грубо хватает меня за руку и начинает накладывать повязку. В его действиях нет ни намёка на ласку, это всего лишь отточенные механические движения. Я тут умираю от каждого прикосновения, а он ничего не чувствует. Больно, потому что предсказуемо. Я же не какая-нибудь Светлана.

— Я даже не знаю, кем вы работаете. Ничего о вас не знаю, — бормочу растерянно, пытаясь за словами скрыть душевное смятение.

— Это имеет какое-то значение?

— Для меня — да.

— Почему? — щурится Давид, заканчивая перевязывать палец. Но руку не убирает. Всё ещё касается моей ладони, и я всеми силами пытаюсь не обращать на это внимание.

— Вы спасли меня. Я хочу всё о вас знать.

— Если бы ты согласилась со мной переспать, я бы никогда не предложил тебе работу. Не нужно меня облагораживать. Я никого не спасал.

— Но… — зажмуриваюсь, вспоминая своё унижение. — Я сомневалась тогда. Думала, если откажусь, то по-любому вернусь к отчиму, и он меня когда-нибудь прибьёт.

— И всё равно не смогла?

— Нет.

— Поэтому ты сейчас здесь, а не в Святополье. Шлюхи и корыстные давалки меня не интересуют.

Моё удивление настолько сильное, что я решаюсь посмотреть на Давида. Он серьёзен и сосредоточен. В глазах — пугающая темнота, а его пальцы по-прежнему сжимают мою руку. И от этого так горячо и терпко на душе, что хочется отбросить все условности и просто обнять его. Такого незнакомого, отстранённого, чёрствого, но почему-то притягательного и желанного.

Я пугаюсь и отдёргиваю руку. Не могу больше, хватит меня мучать!

— Я всё равно считаю вас своим спасителем, — тихо признаюсь.

— Твоё право.

— Вы так и не сказали, кем работаете.

— Я владею компанией, которая занимается разработкой и производством автомобильной электроники и систем видеонаблюдения. Такой ответ тебя устроит?

— Да, конечно, — чувствую неловкость из-за того, что устроила допрос. — Ольга Леонидовна очень по вам скучает. Она ничего не говорит, но я это чувствую. Думаю, вам нужно уделить ей немного времени. Хотя бы просто поужинать вместе или, не знаю, в кино сводить. Нельзя же игнорировать родную маму, это неправильно. Так не поступают с родными людьми! — внезапно проговариваю на одном дыхании. Сама не ожидала, что осмелюсь затронуть столь личную тему. Но ради Ольги Леонидовны можно попытаться.

Давид сдвигает брови к переносице, смотрит на меня так, словно видит впервые. В его карих глазах загорается дикий огонь, лицо словно каменеет, превращается в маску.

— Мне не нужны твои советы. Если хочешь сохранить работу — держи язык за зубами. Иначе вернёшься к отчиму без единой копейки в кармане. Сначала будешь его друзей во все дыры принимать, а потом начнёшь бодяжить самогон для местных алкашей. Такой жизни ты хочешь?

В полном шоке отрицательно мотаю головой. Не верю собственным ушам.

— Так вот, Олеся Стрельцова, своё ценное мнение оставляй при себе. И больше в чужую жизнь не суйся. Это тебе не Святополье, где все, кому не лень, раздают ценные советы и пускают сплетни. Всё поняла?

— Да, — с трудом произношу одно-единственное слово. В горле першит, глаза наполняются слезами.

— Хорошо. Можешь идти.

Давид отворачивается от меня, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Боже, почему с ним так сложно и страшно?

— Простите. Я не хотела вас обидеть. Честно, — бормочу срывающимся голосом, а по щекам льются слёзы. Я всё испортила. Казалось, что между нами выстраивается хотя бы какое-то взаимопонимание, но мои опрометчивые слова всё разрушили.

На дрожащих ногах иду к двери, но несколько раз оглядываюсь. Глупо надеюсь, что Давид скажет хотя бы одно слово, которое будет значить, что он на меня не злится.

Дёргаю дверную ручку и внезапно слышу отстранённое.

— Артур не так прост, как тебе кажется. Не бросайся в омут с головой. Можешь утонуть.