13

Кошмар! Катастрофа! Паника!

Зачем я позвонила Давиду? Легла бы спать и горя не знала, а теперь бегаю по комнате в поисках расчёски. И переодеться нужно. Выбрать платье или джинсы с кофтой? Да какое к чёрту платье? Так он поймёт, что я специально вырядилась. Хорошо, что косметики у меня нет, иначе бы не удержалась от соблазна. И стрелки бы нарисовала, как на выпускной, и блеск для губ использовала.

Умываю лицо холодной водой, привожу волосы в порядок и отворачиваюсь от зеркала. Ничего нового я там не увижу. Натягиваю синие джинсы и обычную белую футболку. Это всего лишь деловой разговор.

Я наэлектризована изнутри, нервный озноб бежит по телу, лицо горит. Вдыхаю свежий воздух, смотрю на яркие звёздочки, пытаясь хоть немного успокоиться. Без труда нахожу созвездие Большая Медведица. Когда был жив дедушка, мы часто разглядывали ночное небо, сидя на скамейках во дворе, и я слушала диковинные истории про далёкие страны, бескрайние океаны, про войну и голод, про знакомство с бабушкой и переезд из Сибири в Святополье. Меня клонило в сон от долгих рассказов деда, но я отказывалась идти в кровать, хотела ещё чуть-чуть побыть с близким человеком. Мама много работала, её я почти не видела, а отчим тогда ещё не появился в нашей жизни. Дедушка заменил мне отца.

Эти воспоминания немного притупляют волнение. Всё будет хорошо.

Давид сидит на террасе, смотрит в одну точку и курит. Тусклый свет фонаря освещает его серьёзное лицо, белую рубашку с закатанными рукавами, сильные руки с выступающими венами и красивые длинные пальцы, которыми он держит сигару. Я наблюдаю за тем, как он выпускает сизый дым, как стряхивает пепел и снова подносит сигару к губам. В каждом его движении чувствуется уверенность и спокойствие, никаких судорожных затяжек, никакой горделивости во взгляде, как у старшеклассников, курящих за школой на большой перемене.

— Долго будешь там стоять? — Давид кладёт сигару в пепельницу и указывает рукой на соседнее кресло. — Присаживайся.

— Простите. Думала, вы не слышали, как я подошла, — голос предательски дрожит, а волнение снова разбухает в груди, мешая нормально дышать.

— Хватит всё время извиняться, — хмурится Давид. — Дурная привычка, показывает твою уязвимость и заниженную самооценку.

— Я до сих пор чувствую себя виноватой за то, что случилось вчера, — смотрю на тлеющую сигару, на чёрную пепельницу и даже на гладкую поверхность стола — куда угодно, только не на Давида. — Теперь не знаю, что можно говорить, а что нет.

— Олеся, — он тяжко вздыхает, — не раздавай советы и не пускай сплетни. Не становись похожей на тех, от кого ты убежала. И перестань смотреть на меня, как затравленный зверь.

— Это сложно.

Он усмехается. Снова берёт сигару и пускает кольца дыма. Мне даже нравится этот аромат, кофейно-шоколадный, густой. Дедушка курил самокрутки, те пахли хуже.

— Что ты хотела рассказать мне по телефону?

Набираю в лёгкие воздух и начинаю говорить. Стараюсь избежать лишних подробностей, но получается плохо. Каждая мелочь имеет значение, поэтому я описываю реакцию Ольги Леонидовны на блестящий торговый центр и огромный выбор продуктов.

— Ей не понравился дорблю, да и мне тоже. Ну как можно есть сыр с плесенью? Это же пищевое извращение! — развожу руками и осмеливаюсь взглянуть на Давида. Он кажется расслабленным, даже морщинка между бровями разгладилась. — А вам нравится такая еда?

— Да.

— У богатых свои причуды, — выскакивает из меня любимая фраза отчима. Тут же затыкаю себе рот, жалея, что нельзя вернуть слова обратно.

— Ты ведь в курсе, что я не родился богатым? — ухмыляется Давид.

— Ага.

— У тебя предвзятое отношения к обеспеченным людям. Я понимаю, о чём говорю — сам таким был. Думал, что нельзя заработать большие деньги честным путём, что рождённый ползать летать не может и я всю жизнь проработаю шахтёром в Святополье. Как видишь, я сумел выбраться из дерьма. Основал компанию, с криминалом не связывался, деньги не отмывал. Всего добился сам. Поэтому, Олеся, постарайся смотреть на мир шире. Поверь, он тебя ещё удивит.

— И что для этого нужно делать?

— Расширять кругозор. Путешествовать. Получить высшее образование. Общаться с другими людьми. Вариантов масса.

Его слова кажутся правильными. Я должна заработать денег, чтобы поступить в университет. Буду усердно учиться, общаться со сверстниками, развлекаться. До вступительной кампании осталось несколько месяцев. Я успею накопить нужную сумму, если вдруг меня не возьмут на бюджет. Лишь бы работу не потерять. Испытательный срок ведь ещё не закончился. К тому же Давида называют тираном. Вдруг я снова ошибусь — и на этот раз он выполнит угрозу, оставив меня без копейки в кармане?

— Спасибо, что помогаете мне, — сипло говорю, уставившись на руки Давида.

Он кивает. Означает ли это, что разговор окончен? Так не хочется уходить, побыть бы с ним ещё немного, пусть и в неловкой тишине. Я кусаю губы, впиваюсь пальцами в подлокотники и сдавленно ойкаю, когда задеваю дурацкий порез. Вот что за непруха?

Давид бесцеремонно хватает мою руку и недовольно качает головой.

— Ну и зачем повязку сняла? — спрашивает строго.

— Больше суток прошло. Всё заживает.

— Ага, конечно. Сиди здесь.

Он скрывается в доме, а я рассматриваю капельку крови, выступившую на подушечке. Прижимаю палец к губам и жду Давида. Глупое сердце трепыхается в предвкушении — вдруг он снова до меня дотронется? Мне и боязно, и очень хочется почувствовать горячие прикосновения Давида к своей коже. Приблизиться к нему вплотную и вдохнуть терпкий аромат, сойти с ума от невыносимо-ярких ощущений, без которых жизнь теперь кажется пресной и пустой.

В школе я ни разу не влюблялась, а с одноклассником поцеловалась из любопытства. Мне не понравилось. Странно, мокро, нелепо. Никаких фейерверков перед глазами, да и сердце не выпрыгивало из груди. Интимные отношения меня никогда не интересовали, а из-за отчима и его дружков стали ассоциироваться с грязью.

Давид мне нравится, но я ничего не умею. И с грустью думаю о том, что совсем его не интересую. Он ведь прямо сказал, что не собирается со мной спать. Конечно, я же не сексуальная блондинка в откровенном красном платье. Его прикосновения к руке — всего лишь проявление заботы, а не намёк на что-то большее. Но как же хочется поверить в обратное!

Давид возвращается с бинтом и белым тюбиком. Не спрашивая разрешения, обхватывает моё запястье и тянет поближе к себе. Выдавливает мазь, аккуратно наносит её на подушечку пальца.

Я плавлюсь, умираю и возрождаюсь из пепла, как феникс. Прикрываю глаза, отдаваясь странному теплу, которое обволакивает всё тело. Его прикосновение не такие грубые, как вчера, и от этого предательски дрожат коленки. Запах Давида, смешанный с кофейной горечью табака, въедается в ноздри, вызывает мечтательную улыбку на губах.

— Если снова явишься без повязки, поверю, что ты делаешь это специально, — хмыкает Давид.

— Что именно? — испуганно таращусь на него.

— Манипулируешь моим вниманием.

Он закрепляет бинт, но, как и вчера, не убирает руку. Держит за запястье, внимательно смотрит, будто пытается разгадать какую-то тайну.

— Я не умею манипулировать людьми.

— Ещё научишься.

Его глаза опасно темнеют. Нас разделяют считанные сантиметры, я пропитана его запахом, его ошеломительной близостью. Не могу даже кислород нормально втянуть, отчего кружится голова.

Мы с Давидом смотрим друг на друга. Он продолжает сжимать мою руку. Кажется, сейчас произойдёт нечто важное. Этот судьбоносный миг растягивается в целую вечность. С каждой новой секундой я теряю надежду. Разочарование всасывается в кровь вместе со скудными глотками воздуха. И, когда я уже готова признать, что в очередной раз приняла желаемое за действительное, происходит нечто особенное.

Давид проводит большим пальцем по моему запястью. Касается осторожно и мягко, слегка надавливает там, где зашкаливает пульс. Затем гладит мою ладонь, не переставая прожигать меня пристальным тёмным взглядом.

Я натягиваюсь, как струна, боясь сделать лишнее движение и тем самым разрушить магию прикосновений. Хочу запомнить каждую секунду этой мучительной пытки. Не было в моей жизни момента прекраснее.

Не выдерживаю и нарушаю зрительный контакт. Всего на одно мгновение закрываю глаза, не осознавая, что допускаю ошибку. Давид тут же прекращает меня касаться, убирает руку и привычно командует:

— Иди спать, Олеся. Уже поздно.