15

На несколько ужасных секунд я впадаю в ступор. Тело немеет, жар приливает к лицу, а сердце прокалывает острая боль. Пальцы разжимаются, на землю падает сумка, наружу вырывается сдавленный крик. Я не вижу Ольгу Леонидовну, всё загородила чёрная машина. Втягиваю раскалённый воздух и отмираю, рвусь вперёд, чтобы встретиться с реальностью.

Вокруг топчутся люди, парень в наушниках звонит в скорую, называет адрес, а я смотрю на Ольгу Леонидовну. Она лежит на асфальте без сознания, локоть содран до крови, брюки в пыли, но видимых серьёзных повреждений, кажется, нет. Я боюсь прикоснуться к ней, вдруг причиню боль. Зову несколько раз, надеясь, что она очнётся, но спасительный вой скорой помощи заглушает мои надрывные крики.

Водитель чёрного внедорожника хватается за голову и со страхом наблюдает за происходящим, толпа не рассасывается, всем интересно узнать, что же случилось с незнакомой женщиной. Два врача колдуют над Ольгой Леонидовной, дают что-то понюхать, и она открывает глаза. Тихо стонет, лицо искажается от боли, рукой она держится за бедро.

— Везём в шестнадцатую больницу. Кто с ней? — спрашивает уставшего вида мужчина.

— Я! Я здесь, — вырывается жалкий хрип из моих губ.

— Девушка, прекратите истерику. С вашей мамой всё будет в порядке, — недовольно бросает женщина в медицинском костюме.

Только сейчас осознаю, что всё это время рыдала взахлёб. Вытираю лицо тыльной стороной ладони. Ольга Леонидовна не может встать, поэтому её помещают на носилки и аккуратно заносят в машину скорой помощи. Я следую за ней. Женщина лежит с закрытыми глазами и кусает губы. Я всем естеством чувствую, как ей сейчас больно. Почему ей не помогают? Дали бы какой-то сильный препарат, чтобы она не страдала.

— Как вы? — беру её за руку, стараясь сдержать новый поток слёз. Я должна быть сильной.

— Голова раскалывается, — с трудом произносит Ольга Леонидовна.

— Больница рядом. Скоро вам окажут помощь, — раздражённо произносит врач.

Ко мне подходят люди в форме, просят выйти из машины. Они пытаются узнать фамилию пострадавшей, точный адрес её проживания, а я ничего не могу ответить.

Давид! Нужно позвонить ему, он разберётся. И с водителем, которого сейчас прессуют полицейские, и с бессердечными работниками скорой помощи. Боже, руки так сильно трясутся, что я не могу разблокировать телефон. Набираю его номер, но он сбрасывает вызов. Не сдаюсь, звоню ещё несколько раз. В такой ситуации нельзя медлить.

Наконец он отвечает:

— Я занят, — произносит недовольно.

— Вашу маму сбила машина. Она сейчас в скорой. Тут ещё патрульная полиция меня допрашивает, а я даже не знаю фамилию Ольги Леонидовны… Она в сознании, но плохо себя чувствует. Давид Романович, простите, это я виновата, отвлеклась на минуту, оставила её одну, — всхлипываю, с трудом сдерживая слёзы.

— Где это произошло? — напряжённо спрашивает Давид.

Называю примерный адрес.

— В какую больницу вас отвезут?

— Шестнадцатую, кажется, — растерянно смотрю на врача, и он утвердительно кивает.

— Я скоро буду.

Давид завершает вызов. У него даже голос не дрогнул. Завидую людям, которые в стрессовых ситуациях ведут себя разумно. Я совсем расклеилась, только ради Ольги Леонидовны не впадаю в истерику. Если с ней случилось что-то серьёзное — я никогда себя не прощу. Лучше бы меня сбила эта дурацкая машина! Проще самой переживать боль, чем наблюдать, как мучаются близкие люди.

Происходящее напоминает кошмарный сон. Всё размыто и странно, даже время течёт по-другому. Кажется, я психую и отмахиваюсь от полицейских. Оставляю им свои контактные данные, затем умоляю врачей поторопиться. Проходит целая вечность, прежде чем мы наконец трогаемся с места.

— Леся, ты здесь? — тихо зовёт меня Ольга Леонидовна.

— Да, я тут. Всё будет хорошо, не волнуйтесь, — сжимаю её ладонь, чтобы хоть немного поддержать.

— Расскажи что-нибудь, — тихо просит она. — Мне страшно. Ненавижу больницы.

Пока машина мчит по улицам чужого города, я вспоминаю весёлые случаи из своего детства, даже шучу пар раз, и пересохшие губы Ольги Леонидовны дёргаются в бледном подобии улыбки. Она в сознании, слышит и понимает всё, что я говорю — это же хороший знак, правда?

В больнице меня просят подождать, пока врачи обследуют Ольгу Леонидовну и выяснят, нет ли у неё внутреннего кровотечения или других серьёзных травм. Я сажусь на неудобный деревянный стул, обхватываю колени руками и молюсь всем богам. Меня лихорадит, выворачивает и крутит изнутри, тело непослушное, а глаза пекут так, словно в них раскалённого песка насыпали.

Отсутствие известий убивает нервные клетки. Мимо проходят безразличные люди, медсёстры о чём-то оживлённо шепчутся, жёлтая лампочка на потолке часто мигает и гаснет.

Спустя бесконечность в коридоре появляется Давид. В белой рубашке и деловых чёрных брюках, он быстро приближается ко мне и спрашивает:

— Есть новости?

— Нет. Сказали, что надо подождать.

— Ясно.

Давид отворачивается, подходит к медсестре и о чём-то её спрашивает. Перепуганная девушка хватается за телефон, а спустя две минуты я вижу знакомого врача.

— Мы ещё не успели провести все необходимые анализы. Но на первый взгляд у вашей мамы незначительные повреждения, — тараторит взволнованный врач. — Лёгкое сотрясение мозга, ушиб бедра и несколько царапин. Пару дней ей необходимо провести в больнице. Сейчас Ольге Леонидовне сделают рентген, а потом вы сможете её увидеть.

Я облегчённо выдыхаю. Травмы не опасны для жизни, всё обошлось. Падаю на стул, закрываю лицо руками и тихо плачу, пока Давид разговаривает с врачом. Я так боялась, что потеряю ещё одного дорогого мне человека. Автокатастрофы случаются каждый день, людей сбивают внедорожники, в этом нет ничего удивительного. Я пытаюсь себя успокоить, бормочу под нос заезженные фразы о прекрасном будущем, лишь бы только стереть из памяти побледневшую Ольгу Леонидовну и врачей с носилками.

— Как это произошло? — строго спрашивает вернувшийся Давид.

— Я собиралась купить ягоды у продавца, а Ольга Леонидовна решила подождать меня на остановке. Тогда всё и случилось. Другие люди успели отбежать… Это было так ужасно, — ком в горле мешает говорить, я шмыгаю носом и тут же трясу головой, чтобы не распустить нюни перед Давидом.

— Зачем ты оставила её одну?

Я вскидываю голову и смотрю на Давида. Лицо застывшее, губы плотно сжаты, голос холодный, наполненный осколками льда. Но в его глазах так много чёрного огня, что у меня начинают трястись руки. И сердце уходит в пятки.

— Я хотела вареников с вишней сделать. Я же не думала, что такое может случиться. Это несчастный случай… Простите меня, пожалуйста! Я больше никогда не оставлю Ольгу Леонидовну одну! Мне очень жаль… — жалко лепечу я, почти теряя сознание от волнения и страха.

Мой голос срывается, губы дрожат. Я громко всхлипываю, не в силах вынести разъярённый взгляд Давида. Он наклоняется ко мне, дышит тяжело и быстро, цедит сквозь зубы:

— Ты уволена.

— Ч-что?

— Забирай свои вещи и выметайся! — повышает голос. Уничтожает словами, превращает в труху все мои надежды и мечты. Не оставляет даже шанса исправиться.

— Давид Романович, за что? Я же не специально. Не со зла… Я бы лучше сама под машину попала! Пожалуйста, не прогоняйте меня!

Но Давиду всё равно. Мои слёзы, моё покаяние и мои жалкие просьбы не вызывают в нём отклика. Лицо всё такое же каменное, а в глазах море дикого огня, которому я не могу сопротивляться.

— Ты провалила испытательный срок. Возвращайся нахер в своё болото. Немедленно! — озвучивает свой немилосердный приговор.