21

Не помню, как оказываюсь в доме Давида, не помню, как нахожу плед и прячусь в него с головой.

Меня колотит, разрывает на мелкие части. Я оседаю на пол, подтягиваю колени к подбородку и трясусь всем телом. Безжалостное лицо Артура, его болезненные прикосновения, мерзкие укусы и щипки, мускусный запах, которым пропитана моя одежда. Ощущение гадливости настолько сильное, что я, не задумываясь, иду в гостевую комнату, где провела две ночи, захожу в душ и делаю воду погорячее. Тру жёсткой стороной мочалки плечи, живот, ноги — все места, которые успел осквернить Артур. Кожа горит, она уже красная, а я всё ещё продолжаю издеваться над своим телом. Останавливаюсь, когда от раскалённого пара начинает кружиться голова.

Выползаю из душа, с ненавистью смотрю на шорты и футболку. Спалить бы их навсегда, чтобы не напоминали о пережитом ужасе.

Я сама ему позвонила, сама предложила пойти на свидание. И недостаточно сильно настаивала на том, что я не его девушка. Просто сбежала, потому что так легче. Вот Артур и решил, что я притворяюсь.

Я впустила его в дом. Взрослого малознакомого мужчину, который проявлял ко мне интерес. И пусть я хотела выплеснуть на него накопившуюся злость — это ничуть меня не оправдывает. Я сама во всём виновата. И как теперь смотреть в глаза Давиду? На моей шее и руках — синяки, оставленные другим мужчиной. Их не замазать тоналкой, бесполезно. Он был свидетелем моего падения.

Хлопок двери заставляет вздрогнуть. Я быстро надеваю слишком короткие шорты и свободную футболку. Почему не подумала, что выгляжу вызывающе, когда впускала Артура? Ещё одна ошибка. Дома я так не расхаживала, мама бы давно меня отчитала за оголённые ноги.

Укутываюсь в плед и выхожу к Давиду. Пусть выскажет всё, что обо мне думает. Больнее уже не будет. Я хочу испить чашу унижения до дна. Я заслужила.

Он на кухне. Наливает в стаканы виски, бросает в один из них несколько кубиков льда. Его движения резкие и быстрые, рукава рубашки закатаны до предплечья, губы плотно сжаты. Он зол. Поворачивается ко мне, внимательно осматривает с ног до головы, и его взгляд темнеет, когда он замечает след на моей шее. На скулах играют желваки, он прикрывает глаза и делает несколько глубоких вдохов.

Я натягиваю плед выше, пытаюсь закрыть тканью проклятую отметину Артура. Меня снова начинает трясти, как в лихорадке.

— Держи, — Давид протягивает мне стакан виски со льдом.

Отрицательно мотаю головой. Я не люблю крепкий алкоголь.

— Олеся, доверься мне. Пей, — то ли приказывает, то ли просит Давид. По интонации сложно что-то понять.

Я беру стакан и делаю маленький глоток. Горло резко обжигает, я кашляю и задыхаюсь. Какое отвратительное пойло! По внутренностям словно жидкий огонь течёт, серые точки мельтешат перед глазами. Но сокрушительный эффект длится от силы десять секунд. На смену ему приходит восхитительное ощущение — приятное покалывающее тепло в груди, расслабленность и туманность мыслей.

— Ещё несколько глотков, Олеся. Тебе это нужно, — Давид жадно пьёт неразбавленный виски, но даже не кривится от его чрезмерной горечи.

Я выполняю приказ. Снова кашляю, на глазах выступают слёзы, но мне становится легче. Дрожь исчезает, телу хорошо и жарко.

— Мы можем выйти на свежий воздух? Тут душно, — жалобно прошу я. Давид кивает.

Сажусь на своё привычное место, ни на секунду не выпускаю из рук спасительный плед. Он закрывает позорные синяки на моей коже.

— Как это произошло? — его голос звучит глухо, но настойчиво.

— Он сам пришёл, сказал, что соскучился. А я хотела посмотреть в его лживые глаза, выплеснуть злость. Ну и… впустила его в дом.

Я вся сжимаюсь от страха. Сейчас он скажет, что разочарован, что я глупая девчонка и сама во всём виновата. Но Давид лишь приказывает:

— Продолжай.

— Он думал, что я притворяюсь, специально изображаю недоступную девушку. Мой отчим наврал ему с три короба, поэтому Артур посчитал меня легкодоступной. Я не могла вырваться… — всхлипываю, вновь вспоминая недавний ужас. — Зря я открыла дверь. В случившемся только моя вина.

Давид с грохотом опускает стакан. В его глазах вспыхивает недобрый огонёк, на скулах вновь выступают желваки.

— Не смей, слышишь, никогда не смей перекладывать чужую вину на себя. Это ничтожество собиралось тебя изнасиловать, а ты ищешь ему оправдания! Олеся, в случившемся нет твоей вины. Запомни это раз и навсегда.

— Спасибо, что успокаиваете меня, но я же дверь ему открыла. И одета была в короткие шорты. А до этого на свидание с ним ходила. В лучший ресторан города, — истерически смеюсь, впиваясь пальцами в край стола.

— Хорошо, я скажу по-другому. Твоя одежда, твои слова и поведение не играют никакой роли. Никого нельзя насиловать, ничто не является оправданием для изнасилования — и точка. Забудь эту идиотскую унизительную фразу «Я сама виновата». В цивилизованном мире виноват только тот, кто совершает насилие.

Наверное, он прав, но мне так сложно принять его слова. Выкорчевать из мозгов всё то, в чём была уверена восемнадцать лет своей жизни.

— Но мне говорили…

— Сотри из памяти всё, что тебе рассказывали в Святополье. И чтобы я больше не слышал никаких оправданий скотскому поведению Артура.

— Вы сильно его избили?

— Достаточно. Поваляется недельку в больничке, всё с ним будет нормально, — нервно усмехается Давид.

— Артур пересказывал вам слова отчима? — алкоголь вновь помогает мне раскрепоститься, и я задаю вопросы, которые бы никогда не озвучила в трезвом состоянии.

— Да.

— То есть вы с первого дня думали, что я шлюха? — закрываю лицо ладонями, пронзённая вспышкой жгучего стыда.

— Нет. Шлюха бы согласилась со мной переспать. Я решил, что в словах твоего отчима есть зерно истины, но его очень мало.

— Его там вообще нет! — возмущаюсь я. Пусть кто угодно думает, что я последняя шлюха, но только не Давид! Он уже который раз спас меня. Он имеет право знать. — Я никогда ни с кем не была. Только целовалась пару раз с одноклассником. Отчим всё выдумал.

Брови Давида сдвигаются к переносице, кадык дёргается. Он выглядит удивлённым. Весьма удивлённым. Пока моим разумом управляет виски и шок от произошедшего, я рискую сказать о наболевшем:

— Давид Романович, я не смогла той ночью дойти до конца, потому что испугалась. Я же видела, что вы хотели только секса. В первый раз я ожидала другого… С чувствами и эмоциями, с поцелуями в губы.

Давид допивает виски, с горечью произносит:

— Я тогда был в неадеквате. Кошмары мне снятся редко, но зато отхожу я от них долго. И могу совершать необдуманные поступки. Я действительно хотел переспать с тобой и видел, что ты отвечаешь мне взаимностью. А потом сбегаешь посреди процесса, ничего не объяснив. Я не думал, что для тебя это в первый раз. Я той ночью вообще плохо соображал.

— Что вам снилось?

Давид качает головой. Задумчиво смотрит на пустой стакан.

— Я видел своё прошлое. Это всё, что тебе стоит знать.

Закутываюсь в плед ещё сильнее, потому что Давид цепко меня осматривает. Я чувствую его взгляд на лице, шее, груди. Он будто тавро оставляет на коже, клеймит своим вниманием.

— Тебе холодно? — спрашивает с недоумением.

— Нет.

— Тогда почему ты прячешься за пледом?

— Я чувствую себя осквернённой. Хочу скрыть отвратительные следы на теле. И тело тоже хочу скрыть.

Давид закрывает глаза, трёт ладонью лицо. И головой качает, будто я сказала какую-то чушь.

— Подойди ко мне, — требует еле слышно.

Поднимаюсь с места, шагаю вперёд. Застываю около Давида. Он быстрым движением стаскивает с меня плед. Прохладный воздух обдувает кожу, руки покрываются мурашками. Чувствую себя обнажённой, хотя одета в проклятые шорты и футболку. Я пытаюсь поднять плед с земли, но Давид не позволяет — перехватывает мои руки, заглядывает в глаза.

— Никто не осквернял твоё тело. Не скрывай его из-за страхов и ложного чувства вины. Синяки не уродуют тебя, не делают хуже. Они скоро исчезнут, но не позволяй им навсегда остаться в твоей душе.

Чувство благодарности затапливает с головой.

— Спасибо за поддержку. Вы не представляете, как это важно для меня, — признаюсь сквозь слёзы.

Давид улыбается уголком рта. Отпускает мои руки и мягким голосом произносит:

— Пора спать, Олеся. Ты достаточно выпила, поэтому должна забыться крепким сном. Об остальном поговорим утром.