30

Через полчаса нам привозят лапшу в коробочках и горячую мясную пиццу. Ем, не испытывая особого удовольствия. Утоляю голод, потому что так правильно. Давид, конечно, замечает моё подавленное состояние.

— Что конкретно тебя тревожит? Можешь сформулировать?

Пожимаю плечами. Не знаю даже. Всё так размыто и запутанно.

— Попробуй, — он сжимает моё запястье, отчего сердце ускоряет свой темп.

— Людям постоянно что-то от меня нужно. Отчим хотел идеальную покорную домохозяйку, Артур — просто тело, Вера — деньги. Как личность я никому не интересна. Должна только отдавать, ничего не получая взамен.

— Ты не права, Олеся.

— Почему?

— Ты ни слова не сказала обо мне.

— Ты для меня загадка, — признаюсь, уставившись на белый ворот его рубашки. Еле сдерживаюсь, чтобы не устроить допрос. Он должен всё сказать сам: и о своих чувствах, и о бывшей девушке.

— Ты интересна мне как личность, — глубоким, проникновенным голосом произносит он.

Жалко всхлипываю и утыкаюсь Давиду в плечо, пальцами впиваясь в натянутую ткань рубашки. Я хотела это услышать. Выпросила признание. Но сегодня можно всё.

Поднимаю голову и целую Давида в губы. Он отвечает, но без особой страсти. Скорее, на автомате. Но сдаваться я не собираюсь. Провожу пальцами по его щеке, усиливаю напор, пытаясь проникнуть языком в его рот. Давид позволяет. И через секунду у него сносит крышу. Обхватывает рукой мой затылок, целует грубо, до разноцветных искр из глаз.

Я не желаю ни о чём думать, Все вопросы, сомнения, тревоги оставляю на потом. Есть только мы вдвоём. Даже если он действует не по велению сильных чувств, я смирюсь, приму как данность, потому что влюблённость не всегда бывает взаимной. Но желание раствориться в нём сильнее здравого смысла. И ждать больше нельзя.

Расстёгиваю пуговицы на его рубашке, ощупываю горячую кожу. Сознание затуманивается. Я совершаю дерзкий, немыслимый для себя поступок — веду ладонью вниз и накрываю его твёрдую выпуклость. Ощущения обескураживающие, по венам течет раскалённая лава.

— Олесь, остановись, — он перехватывает мою руку, отводит её в сторону. — Ты расстроена, я понимаю. Не следует на эмоциях принимать важные решения.

— Я давно хочу тебя, Давид. Раньше всё время что-то останавливало, смущало, но сейчас я готова. Мне так нужно быть с тобой.

— Глупышка, — он нежно касается моей щеки кончиками пальцев. — Я же не железный.

— Я очень на это надеюсь.

Он накрывает мои губы своими. Истощает глубоким поцелуем, от которого подкашиваются коленки. Я постанываю, не в силах сдержать яркие эмоции. Руки Давида на моей спине, талии, бёдрах. Они везде — щупают, прикасаются, доводят до экстаза.

Платье летит на пол. Я сижу на диване в нижнем белье и сгораю под настойчивыми ласками. Нет больше страха, нет сомнений. Только жалящие поцелуи, терпкие прикосновения, приглушенные всхлипы. Горьковатый аромат парфюма всасывается в лёгкие, я не могу им надышаться. Обнимаю Давида за плечи, рьяно изучаю его тело, но этого мне мало. Хочу его всего, трогать везде, включая самые запретные места, о которых я раньше стеснялась подумать.

События этого дня повлияли на меня странным образом. Я чувствую себя раскованной и свободной. Пытаюсь справиться с ремнём, но безрезультатно. Руки сильно дрожат. Давид сам избавляется от брюк, остаётся в одних чёрных боксерах.

Я нервно сглатываю, скользя взглядом по его совершенному телу. Во рту жутко пересыхает, мне нечем дышать.

— Расслабься, Олеся. Я буду осторожным.

Прижимаюсь к нему всем телом, замираю в предвкушении. Давид обнажает мою грудь, накрывает бесстыдно торчащие соски губами, и меня прошибает острейшее удовольствие. Комкаю пальцами обивку дивана, стараясь не закричать.

Давид целует мой живот, рисует языком знаки бесконечности. Стягивает нижнее бельё, лишая последней защиты. Я обнажена, открыта. Но страха по-прежнему нет. Зато смущение привычно горячит щёки, когда Давид внимательно смотрит на меня. Изучает хмельным взглядом моё голое тело. В его глазах — темнота, которая больше меня не пугает. Ведь в её бездонной глубине я замечаю проблески теплоты и нежности. Этого не было раньше, я бы заметила. Давид никогда так на меня не смотрел.

Я обхватываю ладонями его лицо и крепко целую любимые губы. Слегка развожу ноги, когда пальцы Давида оказываются на моём клиторе, совершают круговые движения, надавливают, вынуждая мычать, стонать и всхлипывать от захлёстывающего наслаждения. Ощущения сильнее, чем были в машине. Я накрыта горячим мужским телом, пропитана его запахом, заклеймена его откровенными ласками и поцелуями. И хочу большего, отчаянно хочу наконец понять, как это — слиться с любимым человеком в единое целое.

Пик моего наслаждения близок, но Давид убирает пальцы. Оставляет балансировать на грани. Хочется захныкать от ноющей пульсации внизу живота. Я теряю контроль над собственным телом, только льну к Давиду сильнее, целую горячую солоноватую кожу, слизываю с губ его дурманящий вкус.

Давид отстраняется на несколько секунд, достаёт что-то из кармана брюк, и по шелестящему звуку я понимаю, что он надевает защиту. Когда жар его кожи не соприкасается с моим, ко мне возращаются жалкие остатки стыда. Лицо горит, я приподнимаюсь на локтях и бросаю взгляд на своего мужчину. Даже при тусклом освещении я прекрасно вижу большой орган с выступающими венами, который сейчас окажется во мне.

Облизываю пересохшие губы. Дрожь волнения пробегает по спине. Я не боюсь боли, рано или поздно все проходят через первый секс. Но не хочу разочаровать Давида, он ведь привык к опытным девушкам. Вдруг от неприятных ощущения я начну плакать и всё испорчу? Или внутри у меня что-то не так, или я бесчувственная?

— Олесь, — его голос вибрирующий, чуть напряжённый. — Перестань думать, — гладит щеку и подбородок, заглядывает в самую душу. — Я не причиню тебе боли.

Невольно улыбаюсь. Врёт же, в первый раз всегда больно.

— Я очень хочу, чтобы тебе было хорошо, — шепчу в его полуоткрытые губы.

— Какая же ты глупышка, — слегка качает головой.

Сдавливает мою шею, до лёгкой боли прикусывает кожу на ключице. Превращается в неуправляемого зверя. И от этого так сладко скручивает внизу, и становится ещё более горячо и влажно. Все тревоги окончательно исчезают. Никаких мыслей и страхов, только острая потребность дойти до конца.

Давид накрывает мою грудь рукой и теребит чувствительный сосок. Я закрываю глаза и глухо стону, когда в следующую же секунду ощущаю тугое давление между ног. Оно усиливается, напирает. Я царапаю плечи Давида ногтями, в мой рот проникает его язык, а внизу всё пылает. Лёгкое жжение смешивается с будоражащим покалыванием, чувство наполненности отдаётся слезами в глазах. Это слишком, я не ожидала.

Он продолжает входить в меня, медленно и напористо. Я больше не могу отвечать на поцелуй, жмурюсь сильнее, надеясь, что станет легче. Давид двигает бёдрами — и полностью овладевает мной. Всхлипываю, по щекам бегут слёзы. Мне не то, чтобы больно, скорее — непривычно и странно, и хочется поскорее избавиться от непонятного распирающего ощущения.

Давид пытается что-то сказать, но я мотаю головой и тянусь к нему.

— Мне не больно. Непривычно очень, — признаюсь в порыве отчаяния. Боюсь, что он остановится, уйдёт, бросит. Обнимаю его, целую в плечо, двигаю бёдрами, мысленно умоляя о продолжении.

Он совершает несильный толчок, от которого поджимаются пальцы на ногах. Прикусывает мой подбородок, ловит взгляд.

— Не сдерживайся, Олеся. И не молчи, если тебе неприятно.

И снова толкается в меня. Перед глазами сверкает молния. Слегка жжёт, и чувство наполненности смущает, но боже, как же приятно! От его движения внутри всё трепещет, горит, пульсирует так сильно, что, кажется, скоро взорвусь. И кричать хочется, на разрыв, до хрипа в горле. Но я кусаю собственные пальцы, подавляя стоны.

Давид пригвождает мои руки к дивану. И последний оплот цивилизованности исчезает, уничтожается первобытными эмоциями. От каждого толчка я выгибаюсь, кручу головой из стороны в сторону, протяжно стону, не справляясь с острыми ощущениями. Дискомфорт почти исчезает, мощные движения запускают разряды тока под кожу. Я сама целую Давида, кусаю его, царапаю, облизываю. Что-то бессвязно шепчу. Стоны превращаются в сорванные крики.

Рука Давида шарит по моей груди и животу, проталкивается между нашими соединёнными телами и дотрагивается до чувствительной точки. Я замираю между настоящим и будущим. Натягиваюсь тонкой струной, пронзённая миллионами острых иголок. Воспаряю в небеса и кричу в исступлении, ослеплённая сильнейшим оргазмом. Краем сознания улавливаю хриплый стон Давида. Ему тоже понравилось?

Расслабляющее тепло обволакивает меня. Я словно качаюсь на умиротворяющих волнах, вдыхаю терпкий аромат и даже пошевелиться не могу. С трудом открываю глаза, когда не ощущаю под боком горячее тело Давида. Он выключает свет и ложится рядом со мной. Накрывает нас мягким пледом. Наверное, за ним ходил, вот почему отсутствовал.

— Тебе было хорошо? — язык с трудом случается меня, но я обязана спросить.

— Ты серьёзно? Вообще это я должен задавать подобные вопросы, — в его тоне сквозит неприкрытая ирония.

— Как будто по мне было незаметно.

— Да уж, наверное, соседей разбудила своими криками, — хмыкает он.

Поворачиваюсь к нему и легонько стукаю в плечо сжатым кулачком. Смотрю в карие глаза. Темнота отступила, бесята греют руки у костра. И лицо Давида будто разгладилось немного, уголки губ приподняты в полуулыбке.

— Если серьёзно, Олесь, никогда не задавай такие вопросы, — он хмурится. — Конечно, мне было хорошо. По-другому и быть не может, если девушка тебе небезразлична.

Я, кажется, улыбаюсь.

— Совсем тебя измучил, — он нежно целует мои губы, натягивает плед повыше и желает спокойной ночи.

На ответ не хватает сил. Я мгновенно засыпаю.