4

Когда меня перестаёт лихорадить из-за высокой температуры, я пытаюсь встать с дивана. Ноги ватные, каждая мышца ноет, но естественные потребности никто не отменял. Нужно доковылять до туалета.

Спустя целую вечность я всё же поднимаюсь, делаю первые неуверенные шаги к зеркалу, висящему на стене. Выгляжу отвратительно: грязные волосы, ужасные круги под глазами, ссадина на щеке, потрескавшиеся сухие губы. Задираю футболку и сдавленно ахаю — не тело, а сплошной синяк.

Сжимаю челюсть, отхожу от ненавистного зеркала, которое лишний раз напоминает о том, что со мной сделал отчим. А тётя Люба считает, что ничего страшного не случилось. Назвала меня глупой девчонкой. Но как я могу противостоять пьяному мужику? Ничего не понимаю. Не в первый раз я слышу, что нужно быть терпимее к недостаткам отчима. То же самое говорила мамочка. Она постоянно его оправдывала, плакала, когда я жаловалась на Ивана. Постепенно я научилась скрывать свои чувства, лишь бы мама не расстраивалась. Её он и правда почти не бил. А в последние полгода и вовсе к ней не прикасался.

Наверное, тётя Люба права. Я слишком глупа и наивна. Живут же как-то другие женщины с мужьями-алкоголиками, а отчим только по особым случаем напивается. А в остальное время так, отдыхает с банкой пива, не буянит и не ругается. Могло быть и хуже.

Но всё моё естество против того, чтобы возвращаться к отчиму. Спазм сдавливает горло, в глазах темнеет, а во рту я ощущаю разъедающую горечь. Опираюсь плечом о прохладную стену и жадно вдыхаю кислород, надеясь, что снова не грохнусь в обморок.

Паника отступает. О будущем я подумаю позже, а сейчас мне надо сходить в туалет. А потом дождаться человека с едой и лекарствами. И снова поспать. Два дня я буду в безопасности. Не знаю, почему, но я верю хозяину этого дома. Он умеет убеждать одним лишь взглядом. Жаль, забыла спросить, как его зовут.

Иду по тёмному коридору, опираясь о стены, наугад толкаю белую дверь, за которой обнаруживаю туалет, соединенный с ванной. Не верю своим глазам — в этом доме есть уборная? Из губ вылетает истеричный смешок. Я так привыкла к покосившейся деревянной кабинке на улице, что даже не подумала о нормальном человеческом туалете внутри дома. А незнакомец-то мажор.

Когда я выхожу из ванной, слышу чьи-то шаги.

— Добрый вечер, — обращается ко мне парень лет двадцати пяти. Симпатичный, светловолосый, с доброй улыбкой на губах. Я сразу проникаюсь к нему тёплыми чувствами, перестаю нервничать и здороваюсь. — Меня зовут Артур.

— Приятно познакомиться.

— Давид Романович предупредил, что тебе нужна еда и лекарства. Я всё привез и оставил на кухне. Есть ещё какие-нибудь пожелания?

Значит, моего таинственного незнакомца зовут Давид. Необычное имя.

— Нет-нет, ничего не надо. Спасибо, Артур.

— Не за что. Я просто выполняю свою работу. Хорошего вечера.

Артур уходит так быстро, что я даже не успеваю с ним попрощаться. Иду на кухню и вижу несколько пакетов на полу. Сердце как-то странно реагирует на них, переворачивается в груди и сладко сжимается. Ощущение такое, словно мне дарят подарки на день рождения или новый год. И пусть внутри я найду картошку или макароны — это не важно. Главное, что Давиду не всё равно, что со мной происходит.

Достаю продукты. Овощи, много овощей: помидоры, болгарский перец, огурцы и даже авокадо, которое я ни разу в жизни не пробовала. Восторг проносится по телу, когда я вижу клубнику. Тут же беру её и отправляю в рот, жмурясь от удовольствия. Заглядываю в следующий пакет. Рис, свежий лосось и филе индейки.

Я ничего не понимаю. Ожидала увидеть картошку со свининой или макароны с консервами, а обнаружила залежи гурмана. Щёки горят от стыда. Я никогда не ела такие дорогие продукты. Даже не знаю, какая на вкус индейка. Лосось пробовала в гостях у подруги, но слабосолёный, а не свежий. Как его вообще готовить? Пожарить? Телефон остался в доме отчима, и я даже не могу в интернет зайти, чтобы найти правильный рецепт.

Странно, что еда так меня впечатлила. Когда нет денег на то, чтобы купить куриные ножки, даже не подозреваешь, что другие люди запросто обедают красной рыбой.

Интересно, кто выбирал продукты — Давид или Артур? Почему-то хочется, чтобы это был Давид.

Решаю просто пожарить рыбу и сделать салат. Через двадцать минут я вкушаю пищу богов. Вот бы мама попробовала красную рыбу! На глаза набегают слёзы, я бросаю пустые тарелки в раковину и мою посуду. После сытного ужина на меня накатывает сонливость. Возвращаюсь в гостиную, падаю на диван и выключаюсь.

На следующий день я принимаю ванну, долго нежась в горячей воде. Ещё одно преимущество богачей — они могут в любое время наслаждаться благами цивилизации. Я всю жизнь грела воду в эмалированном ведре и мылась в тазике, обливая себя из ковшика.

Тело болит, но уже не так сильно, как вчера. И силы вновь ко мне вернулись, могу изучать комнаты и даже не хвататься за стену каждые десять минут.

Странный дом. Снаружи показался заброшенным, а внутри всё убрано, стильно и современно. Брожу по комнатам, но не нахожу ни семейных альбомов, ни старых газет — ничего, что приоткрыло бы тайну по имени Давид. Дом пустой и скучный. Нахожу в книжном шкафу роман Булгакова и перечитываю «Мастера и Маргариту». Снова ем салат, готовлю индейку и с удивлением понимаю, что она не сильно-то отличается от курицы. И зачем тогда переплачивать? Помню же, что это дорогое мясо.

Перед сном я наношу мазь на живот, рёбра и спину. Пью обезболивающее и тихо плачу в подушку. Снова вспоминаю мамочку, а ещё осознаю, что скоро явится Давид и выгонит меня. Всего за полтора дня я узнала, что жизнь может быть другой. Со вкусной полезной едой и с комфортными условиями. Не страшно услышать крики отчима, нет нужды корячиться на огороде, сажая, удобряя, поливая и собирая овощи. Вот бы на месяц поселиться в этом доме и жить в своё удовольствие. Хотя бы ненадолго почувствовать себя человеком, а не рабом.

Я завтракаю творогом, когда в дом заходит Давид. Ничего не говорит, лишь внимательно меня рассматривает. Становится неуютно и тревожно. Кожа покрывается мурашками, а пульс заметно учащается.

— Привет, — бросаю несмело.

— Через час придёт покупатель. Тебе пора уходить, — сухо и строго произносит он.

Я знала это, пыталась морально подготовиться, но всё равно готова взвыть от закипающего отчаяния. Сказка закончилась, Золушке пора возвращаться домой.

А может, не всё потеряно? Почему бы не воспользоваться ситуацией? Давид же позаботился обо мне, продукты закупил, в полицию не обратился. Мужчины просто так не помогают незнакомым девушкам. Сейчас я выгляжу лучше, чем два дня назад, и чувствую себя увереннее. Волосы чистые и пышные, тени под глазами почти исчезли, цвет лица из мертвенно-бледного стал здоровым. Вдруг Давид пожалеет меня и заберёт с собой?

Делаю шаг вперёд.

— Давид… Романович, — всё же неправильно обращаться к нему на «ты», — пожалуйста, не прогоняйте меня. Я не хочу возвращаться к прежней жизни. Отчиму плевать на меня, и денег нет, чтобы уехать куда-нибудь. Я не знаю, что делать.

— Твои проблемы меня не касаются, — произносит Давид, обжигая внутренности гневным чёрным взглядом. Ни одна чёрточка не вздрагивает на его лице, только по глазам можно понять, что он злится. Озноб бежит по телу, и нервы натягиваются так сильно, что грозят порваться в любую секунду, но я продолжаю настаивать на своём. Либо пан, либо пропал. Третьего не дано.

— Давид Романович, вы же зачем-то помогли мне. Приютили, тётю Любу из больницы вызвали, Артура припахали. Я очень вам благодарна, правда. Никто для меня ничего подобного не делал, — мой голос срывается, я кашляю, пытаясь прочистить горло, и говорю, смотря в пол: — Заберите меня с собой. Я слышала, что вы из другого города.

— И зачем ты мне?

— Этот город уничтожает людей, ломает им крылья. Я не хочу сдохнуть от побоев отчима или быть изнасилованной его пьяными дружками. Водка превращает человека в зверя… Давид Романович, пожалуйста, спасите меня. Я готова на всё. Сделаю всё, что вы скажете. Только не прогоняйте… Умоляю! — на последнем слове я скрываюсь на крик, а потом резко замолкаю. Силы покидают меня, и вся напускная бравада кажется неубедительной, жалкой, унизительной. Какая ему разница, что случится с глупой восемнадцатилетней девчонкой? Мы из разных миров. Никто не обязан мне помогать.

Поднимаю взгляд на Давида. Его лицо всё такое же хмурое и далёкое. Но уголок губ ползёт вверх, глаза угрожающе блестят. Мне вдруг становится очень страшно, как будто я совершила что-то непоправимое, неправильное. Висок пронизывает тупая пульсирующая боль.

Давид подходит к креслу, садится в него и смотрит на меня изучающе, пристально. Приподнимает одну бровь, пригвождает к полу опасным тёмным взглядом. Обхватываю плечи руками и жду приговора.

— Готова на всё, значит? — насмешливо произносит он. — Что ж, докажи. Подойди ко мне.

Его глаза гипнотизируют, я чувствую себя беспомощным кроликом, попавшим в западню. Надо бы сбежать, но вместо этого я делаю несколько шагов вперёд. Останавливаюсь около мужчины, застываю, как изваяние, облизываю пересохшие губы и дрожу от страха.

Давид скользит по мне оценивающим взглядом, задерживается на губах и, положив руки на подлокотники, приняв расслабленную вальяжную позу, он негромко приказывает:

— Раздевайся.