5

Кровь стучит в ушах, ноги подкашиваются, но я не смею отвести взгляд от мужчины. Неужели он правда это сказал? Не верю, наверное, слух подводит, такое бывает после сильного стресса. Давид приютил меня, накормил, не сдал ментам и отчиму, хотя и грозился это сделать. Он принял в свой дом жалкую замученную девушку только ради того, чтобы переспать с ней? Нет, нет, нет! У меня галлюцинации, нужно присесть, водички выпить. Сделать что угодно — только не разочаровываться в своём спасителе.

— И чего ты застыла? — хмыкает Давид. — Одежду снимай, я должен посмотреть на товар, который мне предлагают.

— Я не понимаю… — шепчу пересохшими губами, трясу головой, надеясь, что кошмар закончится — и я проснусь с мыслью, что мир не сошёл с ума. — Зачем раздеваться? Мне не жарко.

Давид щурится и смотрит на меня с лёгким недоумением. Приподнимается, тянет руку и обхватывает мой подбородок двумя пальцами. Крепко сжимает его, я не могу пошевелиться, тону в опасном чёрном взгляде и шевелю губами как рыба, выброшенная на берег.

— Поиграть со мной вздумала? — жёстко спрашивает Давид. Сдавливает подбородок так сильно, что на глазах выступают слёзы. Я открываю рот и мелкими глотками поглощаю кислород. В лёгких печёт, страх овладевает каждой клеточкой тела, в горле застревает вопль ужаса, который никак не выталкивается наружу. За что он так со мной? Что я сделала?

— Мне больно, — произношу шёпотом, на большее не хватает сил. — Пожалуйста, отпустите.

Хватка ослабевает. Давид дёргает меня за руку, и я падаю перед ним на колени. Хочу отползти, но почему-то не могу пошевелиться. Словно потеряла контроль над своим телом.

— И как же ты отрабатывать собралась, если даже раздеться не можешь?

— Я… Я по-другому хотела, — произношу глухо и отрывисто. Язык заплетается, не могу чётко сформулировать мысль. Прожигающий взгляд Давида странно на меня действует. Подчиняет, пугает, манит. Даже отвернуться не получается, я, как завороженная, продолжаю смотреть на него, стоя в унизительной позе, на коленях, как последняя шлюха.

— Даже так? — он приподнимает бровь, но в тёмных глазах не проскальзывает ни одной эмоции.

Давид начинает расстёгивать ремень на своих брюках.

До меня сразу доходит, чего он хочет. Но я… разве я смогу? У меня нет никакого опыта, только с одноклассником несколько раз целовалась — и на этом всё. Часто ловила на себе липкие взгляды отчима, но всегда думала, что мне просто кажется. Но однажды он назвал меня невинной и сладкой, пытался лапать, а я отпихнула его, спряталась в сарае и до поздней ночи не могла успокоиться.

Если вернусь — отчим может меня изнасиловать. Или его дружки-пьяницы, которые пару раз шлёпали меня по заднице и мерзко хохотали, заметив, как я смущаюсь и убегаю от них подальше.

Вот, какое будущее меня ждёт, если не сделаю то, чего хочет Давид. Но кем я стану, если соглашусь? Продажной девкой? Дешёвой шлюхой? Хорошо, что мама не видит моего унижения, не знает, что я всерьёз размышляю, продать ли тело первому встречному человеку.

Давид кладёт руку мне на затылок и тянет к себе. До боли впивается пальцами в шею, выказывая своё нетерпение. В его глазах пляшут черти, челюсть напряжена, губы плотно сжаты.

Он усмехается.

— Готова продать себя? — едко спрашивает Давид. Он словно читает мои мысли, задаёт вопрос, который разрывает мою жизнь на до и после. Любой выбор навсегда меня изменит.

Не дождавшись ответа, он тянет мою голову вниз. Принимает сомнение за согласие. Принуждает.

Что лучше: предать себя, но выбраться из ненавистного города, или остаться верной своим принципам, но сгнить в этой дыре вместе с пьяным отчимом? Любой здравомыслящий человек выбрал бы первый вариант. Но в тот момент, когда чужая рука давит мне на затылок и направляет вниз, к расстёгнутым брюкам, я чётко понимаю — не смогу.

Из глаз брызжут слёзы, я трясу головой и шепчу:

— Нет, нет. Я не хочу… Пожалуйста, не надо.

В носу щиплет, грудную клетку разрывает от пронизывающей боли, я продолжаю умолять, чтобы меня отпустили, чтобы не заставляли делать то, к чему я не готова. Глотаю слёзы, от страха и отчаяния не могу дышать. Боюсь, как бы он не взял меня силой. Что ему мешает?

Я так поглощена разрушительными эмоциями, что не сразу осознаю — хватки на моей шее больше нет, а Давид встал с кресла и отошёл к окну.

— Никогда не говори мужчине, что готова на всё. Твоим телом воспользуются, а потом бросят, не оказав желанную помощь. Тщательно взвешивай каждое слово и не подставляйся так больше.

— Я не о сексе говорила, — падаю на пол, обнимаю колени руками и раскачиваюсь из стороны в сторону. На Давида не смотрю, мне очень стыдно за свои необдуманные слова.

— А о чём тогда?

— Не знаю. Я могу убирать вашу квартиру, мыть полы, готовить еду, помогать с документами. Гладить рубашки и стирать одежду тоже могу, а ещё выполнять какие-то мелкие поручения. Например, забирать вещи из химчистки. Я сообразительная, быстро учусь новому… — голос срывается, чувствую себя до невозможности глупой и наивной. Так нелепо звучат мои слова после всего, что произошло.

— Мне не нужна уборщица и повариха, — Давид беспощадно рушит мою последнюю надежду на спасение.

Громко шмыгаю носом, вытираю мокрые щёки. Слёзы иссякли, я лишь часто дышу и смотрю на деревянный пол сквозь мутную пелену.

Слышу лай собак. Через несколько секунд раздаётся стук в дверь.

— Пришёл покупатель, — сухо бросает Давид.

Я вскакиваю с пола, мчусь в комнату, где провела две ночи, и судорожно пихаю в сумку футболку, шорты и расчёску. Натягиваю куртку, на цыпочках пробираюсь в коридор. Мужчины что-то рьяно обсуждают на кухне. В последний раз наслаждаюсь вибрирующим голосом Давида. Всё же он был добр ко мне, а я сама всё испортила. Любой другой бы на его месте воспользовался ситуацией.

Обуваюсь, желая как можно скорее покинуть этот дом.

За спиной раздаются тяжёлые шаги. Что ещё? Ему недостаточно моего унижения?

— Я не разрешал тебе уходить, — ледяным тоном произносит Давид.

— Вам всё же нужна помощница?

— Восемнадцатилетняя девчонка без высшего образования уж точно не станет моей помощницей. Но ты мне ещё понадобишься. Возвращайся в гостиную и жди, когда я освобожусь.

— Зачем?

— Я покидаю этот проклятый город. И ты едешь со мной.