33

— Лесенька, ты совсем разучилась готовить, — недовольно качает головой Ольга Леонидовна. — Картошка пересоленная, а мясо напоминает подошву. Тебя что-то расстроило?

В её вопросе я слышу напускную слащавую заботу. Не верю, больше никому не верю. Только она заикнулась про бывшую девушку Давида, как Виктория внезапно позвонила ему и назначила встречу. Совпадение? Вряд ли.

А он ведь согласился. Побледнел, слова внятного сказать не мог. Предупредил, что вернется поздно. Даже не признался, что разговаривал со своей несостоявшейся женой.

Я считала, что Виктория умерла. Пазл отлично складывался. И поступки Ольги Леонидовны казались благородными, продиктованными искренними душевными порывами. Когда я начну смотреть на людей трезво, без попытки их оправдать или облагородить?

— Давиду позвонила бывшая девушка, — отвечаю честно, внимательно наблюдая за реакцией Ольги Леонидовны. Никакого удивления на её лице не вижу. Она всё знала.

— Лесечка, ты не переживай сильно. Всякое в жизни случается. Бывшие иногда мирятся.

— Почему вы так со мной поступаете? — больше не сдерживаю эмоций. — Я ведь к вам со всей душой. Вы мне как мама.

Ольга Леонидовна тяжко вздыхает. На её губах больше не блуждает улыбка, и я окончательно понимаю, что была права. До последнего надеялась, что неверно истолковала её поведение.

— Леся, ты хорошая девочка и правда мне нравишься, — тихо произносит мама Давида, — но ты совершенно не подходишь моему сыну. Ты очень молоденькая, наивная, без высшего образования. И, прости за честность, ты травмированная. Отчим над тобой издевался, мать умерла, поэтому ты в каждом ищешь тепло и заботу. Вряд ли ты любишь Давида, ты просто благодарна ему за всё, что он сделал. В столь юном возрасте нормально путать привязанность с высоким чувством. Моему сыну нужна опора и поддержка, цельная личность, а не ребёнок, которого придётся всему учить. Не хочу, чтобы Давид с тобой нянчился. Я хорошо к тебе отношусь, Леся. Просто между сыном и тобой я, конечно же, выберу сына.

— Откуда вы знаете, чего хочет Давид?

— Я же мать, — всплескивает она руками. — Мой долг — сделать сына счастливым, наставить его на путь истинный. Десять лет назад не получилось, может, сейчас всё будет по-другому.

— Не боитесь, что он опять перестанет с вами общаться?

— Очень боюсь. Но я уверена, что моему сыну будет лучше с Викторией. Он действительно её любил. И бросил только потому, что хотел как можно скорее уехать из города. Но Вика теперь в разводе, они могут снова сойтись. Первая любовь не забывается.

— Вы слишком часто повторяете эту фразу.

— Моей первой любовью был Володя. Когда я увидела его в Москве, то поняла, что чувства никуда не исчезли. Хотя прошло больше двадцати лет, — она смотрит в окно, на заходящее красное солнце. — Тогда я и вспомнила о Вике. Позвонила ей и узнала про развод. И про Анюту… Предложила встретиться с Давидом, она, к моему удивлению, быстро согласилась.

— Лучше бы вы своему Володе позвонили, — в сердцах говорю то, что думаю.

— Он женат.

— Давид тоже занят. У него есть я! — подрываюсь с места и пулей вылетаю из дома, громко хлопнув дверью. Не могу больше выдерживать этот театр абсурда! Все врут, все преследуют свои эгоистичные цели. Надоело, боже, как же мне надоело быть крайней. Доверчивой наивной малолеткой без высшего образования, которой все манипулируют.

Пожалуйста, Давид, только не предавай меня. Я ведь знаю, что ты сейчас с Викой, мне страшно и тревожно, но я пытаюсь тебе верить. Не будь, как все остальные, я прошу тебя! Если и ты обманешь, я умру.

Около часа я брожу по улице. Вспоминаю реакцию Давида на телефонный звонок, хочу понять, обрадовался ли он встрече с Викторией. Он выглядел ошарашенным и сбитым с толку, ничего больше. Ольга Леонидовна переносит свои несбывшиеся мечты на сына. Она ошибается.

Наконец я вижу Давида. Он выходит из такси, нетвёрдой походкой следует к дому. Я подбегаю к нему, дёргаю за руку. Поворачивается. Взгляд мутный, расфокусированный.

— Привет, — он радостно улыбается, как только замечает меня.

Давид пьян. Он дотрагивается до моей щеки, а я шарахаюсь от него. Отступаю на несколько шагов, потому что мне неприятен запах алкоголя, которым он пропитан, неприятны его бесцеремонные касания.

После отчима мне противны люди, которые находятся в сильном алкогольном опьянении.

— Тебе нужно отдохнуть, — как можно мягче произношу я.

— Да, — он кивает, направляется к воротам дома. Иду вслед за ним, открываю двери, когда Давид не справляется с замком.

Мы заходим в спальню. Мне горько до такой степени, что хочется спрятаться под одеяло и глухо рыдать в подушку. Прекрасная ночь закончилась, наступила суровая реальность. Давид не идеален. Напивается, как и все остальные мужики. Ничего плохого не делает, ведёт себя адекватно, но раздражение закрадывается в душу, щекочет натянутые нервы.

Давид садится на кровать и касается моего локтя.

— Я редко напиваюсь. Сегодня особенный случай.

— Да. Твоя бывшая объявилась. Я в курсе, — произношу едко.

— Я должен был с ней поговорить.

— Как скажешь, — я отдёргиваю руку, чтобы не чувствовать жалящие прикосновения его пальцев. — Ты проспись для начала, я с пьяными в стельку мужиками не разговариваю, — голос дребезжит, становится громким и истеричным.

В моём тоне сквозит явное пренебрежение. Затыкаю себе рот ладонями, когда понимаю, что натворила. Я не хотела, я случайно ляпнула! Но сказанное вернуть нельзя. Во мне столько боли, злости и ревности, что я выплёскиваю негативные эмоции на Давида.

Он бросает на меня тяжёлый взгляд. Ничего не отвечает. Ложится на кровать, укрывается одеялом и выключает настенный светильник. Его реакция ранит сильнее любых слов. Давид — не отчим, не святопольский алкаш, я совсем забылась. Позволила говорить с ним в таком тоне, повысила голос…

Лечь рядом с ним не решаюсь. Располагаюсь в гостевой комнате, всю ночь ворочаюсь в постели, изнывая от бессонницы. И, когда в шесть утра слышу шум, мгновенно встаю. С опаской подхожу к зеркалу. В правом глазу лопнул сосуд, веки красные, лицо измученное и какое-то серое.

Сталкиваюсь с Давидом на кухне. По нему не заметно, что он вчера изрядно выпил. Никаких синяков под глазами или сильного запаха перегара. Только челюсти плотно сжаты и холодом веет за несколько метров.

— Привет, — шепчу онемевшими губами. Мне стыдно. Не поддержала, а надавила на больную мозоль. С раздражением сказала, что ему нужно проспаться.

— Здравствуй, Олеся.

Он уходит на террасу. Не поцеловал, даже не улыбнулся. Я лишняя здесь. Надо бы вернуться в дом Ольги Леонидовны, чтобы прошло какое-то время и Давид оттаял. Но когда я совершала правильные поступки?

— Как прошла вчерашняя встреча? — иду за ним, но в кресло сесть не решаюсь. Стою в нескольких метрах от Давида.

— Нормально, — сухо отвечает он.

— Пожалуйста, не злись, — на глазах моментально выступают слёзы. Я подхожу к Давиду и опускаюсь перед ним на корточки. — Я погорячилась вчера. Вспомнила вечно пьяного отчима и его друзей. Я не имела права повышать на тебя голос.

Давид буравит меня долгим взглядом. Поднимает руку и сжимает пальцами шею, причиняя лёгкий дискомфорт.

— Я не люблю, когда со мной говорят в пренебрежительном тоне. Больше так не делай.

Усердно киваю, испытывая неимоверное облегчение от его слов. Не послал куда подальше, значит, простил.

— Завтра у Вики день рождения. Она приглашает нас на праздник.

— Что? Зачем? Я не пойду! — громко возмущаюсь, ошеломлённая столь диким предложением.

— Знаю. Поэтому я пойду один.

Я быстро поднимаюсь, прижимаю ладони к грохочущему сердцу. Неужели он выбрал её? Вот так, после одной встречи, решил вернуться к бывшей девушке?

— Но зачем, Давид?

— У Вики случилось что-то серьёзное. Я хочу выяснить, почему после стольких лет она внезапно звонит мне и приглашает на дурацкий праздник, который с детства не любила отмечать.

— Её Ольга Леонидовна надоумила.

— Я об этом догадывался. Но Виктория никогда бы не поддалась на манипуляции моей мамы.

— Ладно, допустим, у твоей бывшей действительно возникли сложности. Тогда отправь ей деньги на карту. В чём проблема?

— Я задолжал ей нормальное человеческое расставание. А не подачку, трусливо сброшенную на карту, — резко произносит он.

Я обнимаю себя руками, пытаяясь отгородиться от его нелепых объяснений. Не думаю, что Давида гложет чувство вины. Он не такой человек.

— Почему ты бросил Викторию? — истерично спрашиваю я. Сгорел сарай, гори и хата. Я слишком обижена и слишком ревную, чтобы трезво рассуждать. — Что такого ужасного случилось с тобой десять лет назад?

— Это долгая история. И болезненная. Сейчас у меня нет ни времени, ни желания ворошить прошлое, — сдержанно отвечает Давид.

Все вокруг знают, что случилось, одна лишь я остаюсь в неведении. Разве это справедливо? Я шмыгаю носом, из горла вырывается жалкий всхлип.

Давид подходит ко мне, осторожно берёт за руки.

— Я ничего не чувствую к Виктории. У тебя нет причин для ревности.

— Но ты же всё равно идёшь к ней, — обиженно шепчу я.

— Олеся, доверься мне. После этой встречи Вика навсегда исчезнет из моей жизни, — твёрдо произносит Давид. В его глазах плещется спокойствие и уверенность, он хочет обнять меня, но я не позволяю.

Какая разница, что он говорит, если его поступки твердят об обратном? Ему всё равно, что я места себе не нахожу, задыхаясь от ревности и страха.

Давид отпускает мои руки, бросает глухо:

— Мне пора идти.

— Уже?

— Да. Я буду поздно. Ночуй у себя.