35

Давид

— То есть сначала ты будешь ужинать со своей бывшей, а потом со мной? Хорошо устроился…

Взвинченный голос Олеси действует мне на нервы. Завершаю вызов, чтобы не сказать то, о чём потом могу пожалеть. Она совсем не умеет контролировать свои эмоции. Ведёт себя, как ребёнок. Или как восемнадцатилетняя девушка без опыта отношений. Я это понимаю, но её неадекватные слова и поступки меня раздражают.

Вчера прибить хотелось, когда Олеся надменным тоном посоветовала мне проспаться. Так и зудело сказать, что она перегибает палку, и я в любой момент могу вышвырнуть её на улицу. Хорошо, что сдержался и лёг спать. Утром разговор тоже не задался. Олеся не позволяла себя обнять, истерила, повышала голос. Я нуждался в ней, а она снова меня оттолкнула.

Я знал, на что подписываюсь, соглашаясь встречаться с молоденькой девчонкой. И менять решение пока что не собираюсь. Без неё будет пусто.

Характером Олеся напоминает моего друга детства. Он тоже был порывистым и эмоциональным, доверял всем подряд, видел в людях только хорошее и спорил со мной до хрипоты, доказывая, что мир прекрасен.

Снова дрожит рука. Привычная реакция на воспоминания о лучшем друге.

Провожу собеседование с очередным кандидатом на должность моего личного помощника. С удивлением обнаруживаю, что Родион отлично мне подходит. Умён, интеллигентен, умеет поддержать разговор на любую тему, не тушуется и не лебезит. У него два высших образования, хорошие рекомендации. Можно взять на испытательный срок. Придумаю сложную задачу и посмотрю, как он будет её решать.

В восемь подъезжаю к ресторану, в котором Виктория отмечает свой день рождения. Надеюсь, она прекратит врать. Надолго моей выдержки не хватит. Единственная моя слабость — это моё прошлое. Логика сразу отключается, и я совершаю спорные поступки, опираясь на фантомное чувство вины. Так было и с Олесей. Пожалел её, потому что она из Святополья. Решил подарить запуганной девчонке шанс на нормальную жизнь.

Сколько лет должно пройти, прежде чем моё прошлое перестанет влиять на моё настоящее?

Я захожу в ресторан. Официант приветствует меня и проводит в вип-зал. Внутри только Вика. Опирается ладонью о стол, нервно кусает губы. Она одета в зелёное платье, на лице — лёгкий макияж. По-прежнему ничего не щёлкает внутри, сплошной штиль.

— Привет, — робко улыбается она. — Проходи. Мои коллеги задерживаются.

Блять. Снова врёт.

— Вика, что за цирк ты устроила? Нахера выдумала липовую причину ещё раз меня увидеть?

— Давид, но мои друзья на самом деле опаздывают. В городе пробка, — лепечет она.

— Прекрати врать. Тошно уже. Никто не придёт на твой день рождения, потому что ты какого-то чёрта позвала только меня.

Я делаю к ней один шаг, второй. Ловлю перепуганный синий взгляд, наступаю дальше. Отлично знаю, как заставить человека говорить правду.

— Давид, я просто хотела наладить наше общение, — растерянно бормочет Вика. Поправляет бретельку на платье, откашливается, потому что голос сиплый, дрожащий.

— Неубедительно, — качаю головой. Ещё один шаг.

И тут происходит то, чего я совсем не ожидаю. Вика подаётся вперёд, накрывает ладонями моё лицо и прижимается ледяными губами к моим. Нелепое подобие поцелуя, крик в пустоту. Я ощущаю лишь раздражение. Грубо отталкиваю её, не желая больше играть непонятную роль в этой дешёвой аматорской постановке.

— Совсем охренела? — гневно спрашиваю я. — Что за театр одного актёра?

Вика оседает на пол, обнимает колени руками и плачет. Сначала тихо, сдерживая всхлипы, а потом всё громче, отчаяннее, захлёбываясь рыданиями, размазывая слёзы по лицу. Они смешиваются с тушью, капают на колени, оставляют чёрные разводы на платье.

— Прости, — шепчет она. — Я запуталась, я думала, что у тебя остались ко мне чувства. И прошлое можно вернуть… Я ошиблась. Прости, Давид.

— Только не говори, что ты поверила моей маме. Знаешь же, что она любит манипулировать людьми.

— Знаю, но она так убедительно говорила. Про страшную аварию, про то, как жизнь свою переосмыслила, как за тебя переживает и ночами не спит. Я поверила, я в отчаянии находилась, вот и послушалась её.

— Раньше ты была умнее.

— Знаю, Давид, знаю, — она снова горько всхлипывает, закрывает лицо ладонями и трясёт головой. — Прости. Я так хотела верить, что Ольга Леонидовна права. Она посоветовала сначала встретиться с тобой, поговорить о жизни, чтобы ты не заподозрил меня в корыстных целях…

— Вик, я больше не наивный двадцатилетний пацан из Святополья, — раздражённо произношу, сдерживая новую вспышку злости. — Я в первые же минуты догадался, что тебе нужна моя помощь. Только из тебя правду всегда нужно было раскалёнными щипцами вытягивать. Спрашивать по сто раз, пока в сто первый ты наконец-то соизволишь ответить. Даже в тридцатник подобными глупостями страдаешь.

— Ну а как это со стороны смотрится: припёрлась брошенная невеста и стала требовать денег? Мне стыдно, Давид. Унижаться перед тобой, молить о помощи.

— Да что за бред? — я бью кулаком по столу, пустые бокалы жалобно дребезжат. — При чём здесь унижение? И какая разница, как это смотрится со стороны?

Она продолжает плакать, надрывно и мучительно. Не люблю женские истерики.

Вика словно считывает моё недовольство и постепенно затихает. Поднимает голову и смотрит на меня с глухим отчаянием.

— Недавно у моей дочери стало ухудшаться зрение. Я водила её по врачам, долго водила. Ты же знаешь, какие специалисты в нашем Святополье — деньги дерут, а помочь не могут. Отвезла её в другой город, сдавали анализы, УЗИ делали, МРТ. Всё на свете делали, лишь бы врачи обнаружили причину её внезапной потери зрения, — Вика делает глубокий вдох. — Выяснилось, что у Анюты доброкачественная опухоль головного мозга, которая давит на зрительный нерв. Нужна срочная операция. Моя дочь почти не видит правым глазом, и вскоре может полностью ослепнуть. Я продала все вещи, которые только можно было, увязла в кредитах, заложила дом родителей — лишь бы помочь Анюте. Но в нашей стране такие операции не делают, а сумма, озвученная врачом, оказалась просто запредельной. И как раз тогда позвонила твоя мама. Я была убита горем, поэтому поверила её словам. Появилась надежда на то, что моя дочь не ослепнет.

— Знаешь, Вик, лучше бы ты вела себя, как меркантильная стерва. Твой поступок настолько идиотский, что у меня слов цензурных нет. Доверилась моей маме, два дня потратила впустую, хотя ещё позавчера я мог бы перевести тебе деньги и записать твою дочь на консультацию к лучшему врачу.

Ненавижу человеческую тупость. И посредственную актёрскую игру. Вечно женщины хотят казаться лучше, чем они есть, натягивают на лица слащавые маски и ведут себя неестественно. Мне безумно надоели фальшивки. Олеся стала глотком свежего воздуха. Чистая, искренняя, настоящая. Я таких давно не встречал.

— Значит, ты поможешь мне? — недоверчиво спрашивает Вика.

— Да. Я не бросаю старых друзей в беде.

— И твоя мама ошибалась? Ты совсем-совсем ничего ко мне не чувствуешь?

— Только вину за то, что бросил тебя в Святополье. Но она исчезла, как только я попросил прощения, опоздав на десять лет.

— Я обижалась на тебя всё это время, — вздыхает Вика. — Но позавчера перестала. Видимо, мы оба нуждались в этой встрече, чтобы отпустить прошлое, закрыть гештальт. Извини, что пыталась тобой манипулировать. Я и правда считала, что просто так ты мне не поможешь, оттолкнёшь.

— Да я уже понял, Вик. Мама виртуозно считывает слабые места жертвы и давит на них ради достижения своих целей.

Я и сам ей верил, пока не поумнел. Почему она не угомонится? Горько это осознавать, но придётся снова прервать наше с мамой общение. И Олеся вряд ли захочет на неё работать.

— Так что дальше?

— Это наша последняя встреча. Я пообещал своей девушке не продолжать с тобой общение. И это будет правильно.

— Неужели ты решил остепениться? — иронизирует Вика. Оживает, щёки алеют, в глазах появляется жизнерадостный блеск.

— Пока не знаю. Всё сложно. Да и прошлое не хочет отпускать.

— Ты когда в последний раз был на его могиле?

— Никогда, Вик. Хотел пойти на кладбище в прошлом месяце, когда продавал родительский дом, но так и не решился. Тяжело это всё, печёт до сих пор.

— А я хожу иногда. Разговариваю с ним, — грустно улыбается она. — После этого на душе становится легче. Как будто он и правда меня слышит.

— Давай не будем, — резко перебиваю её, чтобы сменить тему. — Я оставлю тебе контакты Родиона, своего помощника. Он со всем разберётся. Найдёт лучшую клинику, поможет с оформлением загранпаспорта, будет сопровождать тебя и твою дочку до момента операции. Напрямую мы с тобой больше общаться не будем, всю информацию я узнаю через Родиона. Ясно?

— Да. Спасибо, Давид. Ты подарил моей дочке зрение, — она шмыгает носом, неловко вытирает катящиеся слёзы. — Я желаю тебе обрести покой. И смириться наконец со случившимся.

Я киваю. Мы смотрим друг на друга, понимая, что вряд ли когда-нибудь увидимся. Навсегда отпускаю часть своего прошлого.

Ухожу из ресторана. Часы показывают половину десятого. Олеся, наверное, места себе не находит. Достаю телефон, но он разряжен. Хреново. Будет же волноваться, опять выдумает какую-то чушь.

Ревность. Мне незнакомо это чувство. Вика общалась только со мной и с Костей, а все остальные девушки были нужны для утоления физических потребностей. Никого из них я не ревновал, поэтому с трудом понимаю, что движет Олесей. Вижу, что ей больно и тревожно, поэтому сдерживаюсь изо всех сил, не даю раздражению вырваться наружу.

Виктории больше не будет в моей жизни, так что Олеся должна успокоиться. Но рано или поздно возникнут новые сложности. Справится ли она со своими разрушительными эмоциями? Найду ли я в себе достаточно терпения, чтобы не сорваться на ней?

Проезжаю мимо сверкающего торгового центра. Когда останавливаюсь у дома мамы, с удивлением вижу, что в окнах не горит свет. Олеся заснула? На неё не похоже. Хотя утром она выглядела измученной и сонной.

Ставлю телефон на зарядку, завариваю крепкий кофе и выхожу на балкон своей спальни. В мыслях только Олеся. Ей незачем знать о дурацком поцелуе с Викторией. Не поймёт. Вздыхаю и тру пальцами лоб, пытаясь совладать с новой порцией сомнений.

Возле дома останавливается такси. Я бросаю беглый взгляд на машину и замечаю щуплую фигурку Олеси. Какого чёрта? Я начинаю злиться. Она шлялась где-то до половины двенадцатого и даже не предупредила о своём уходе. Вдруг бы с ней случилось что-то ужасное? Глупая девчонка!

Выбегаю на улицу. Вижу её посреди улицы, плачущую и потерянную. В груди ноет, душу разрывают противоречивые чувства. Гнев, непонимание, сочувствие, тревога. И щемящая нежность.

Олеся поднимает голову и замечает меня. В её глазах вспыхивает бешеная радость, губы растягиваются в широкой улыбке. Она бросается ко мне, обвивает шею руками, целует исступлённо. Я слышу её надрывную мольбу: «Только будь со мной, только не бросай», и внутри что-то надламывается. Прижимаю к себе эту неразумную взбалмошную девчонку, наслаждаюсь её пьянящим теплом и отзывчивостью.

Впервые искренне хочу, чтобы у нас всё получилось.