36

— Операция? — недоумённо переспрашиваю я. — Какая?

— Что-то со зрением. Нужно удалить доброкачественную опухоль.

— А ты уверен, что она говорит правду? — слетает с моих губ опасный вопрос. Ставлю под сомнение слова его бывшей девушки.

Давид отстраняется. В его карих глазах мелькает искреннее удивление. Он хочет что-то сказать, я вижу, как шевелятся его губы, но он сдерживает себя. Лишь сдавленно хмыкает и произносит:

— Пойдём на террасу.

И только там, в полуметре от него, я вновь рискую:

— А вдруг твоя бывшая лжёт и просто хочет вытянуть из тебя деньги? Как Вера, например?

— Я знаю, что Вика никогда не будет врать о подобных вещах. Ты поверила недостойным людям и теперь считаешь, что все вокруг такие же?

— Возможно, — уклончиво отвечаю я.

— Два предательства не означают, что все люди — вруны.

— Три. Ещё Ольга Леонидовна.

— Я предупреждал тебя по поводу мамы. Она не видит берегов, поступает так, как ей заблагорассудится. Это не значит, что ты плохая. Просто у мамы своя логика. Она считает, что вправе управлять моей жизнью. Из-за этого мы перестали общаться десять лет назад.

— Да, она в общих чертах рассказала о вашей ссоре.

— Не сомневаюсь, — он тянется к пачке сигарет. Чиркает зажигалкой, выпускает сизый дым.

Мне становится неловко. И грустно. Куда делась моя вера в людей? Первым делом подозреваю Викторию во лжи, а не сочувствую ей. Наверное, нет ничего страшнее для матери, чем болезнь собственного ребёнка.

Воображение рисует страшные картинки: Виктория узнаёт, что у её дочери доброкачественная опухоль, от которой можно избавиться, да вот только в Святополье никто не зарабатывает сотни тысяч долларов. Несчастная девушка ходит по больницам, понимает, что других вариантов лечения не существует. В порыве отчаяния она продаёт квартиру, драгоценности, машину — всё, что у неё есть, лишь бы только спасти свою дочь. Никаких средств, конечно же, не хватает. И тогда она соглашается на сомнительную авантюру Ольги Леонидовны. Гордость, самолюбие, чувство собственного достоинства — всё это исчезает, когда на кону стоит здоровье единственного ребёнка.

Если бы маму можно было спасти, я бы пошла к самому дьяволу и без малейших сомнений продала бы ему душу.

Глаза наполняются жгучими слезами. Нижняя губа дрожит, виски сдавливает тяжестью. Я закрываю лицо ладонями и тихо плачу.

Эгоистка. Я так зациклилась на собственной ревности, что не подумала о других людях. О Давиде, к которому внезапно вернулась бывшая девушка, а он, как любой нормальный человек, растерялся, вспомнил прошлое и решил ей помочь. О Виктории, которую десять лет назад бросил любимый человек, а в настоящем её дочери грозит сложнейшая операция. Об Ольге Леонидовне, которая так сильно запуталась в себе, что решила воплотить свои нереализованные мечты через сына.

Слёзы катятся по щекам, и я даже не пытаюсь их сдержать. Давид нуждался в моей поддержке, а я всё испортила. Орала, истерила, допросы устраивала, даже по телефону умудрилась нагрубить. Он ведь пообещал, что в последний раз видится с Викторией, а я не поверила. Сказал, что ревновать бессмысленно, а я не прислушалась к его словам.

— Олеся, всё же хорошо. Ты почему снова плачешь? — слышу его взволнованный голос.

Давид обнимает меня. Гладит по волосам, целует мокрые щёки, дрожащие губы. Я мотаю головой, чувствуя себя недостойной его ласки. Прячу голову на его груди и открываю душу:

— Прости, я всё делала неправильно. Артур и Вера плохо на меня повлияли. Заставили сомневаться в других людях, но так ведь нельзя. Лучше верить и обжечься, чем ожидать от всех подставы. Я не хочу превратиться в чёрствую бессердечную стерву, мне это не по душе. Месяц назад я бы ни за что на свете не засомневалась в том, что Виктория говорит правду. А сейчас я задаю мерзкие вопросы и сама себя за это ненавижу, — всхлипываю, обнимаю Давида за шею. Так спокойнее. — И с тобой я поступила ужасно. Ревность помутила мой рассудок, я говорила отвратительные вещи, грубила, психовала. Мне так стыдно. Боже, в кого я превратилась…

— Это эмоции, Олеся. Ты не можешь их приглушить, не научена ещё, — успокаивает меня Давид.

— Да, и это самое страшное! — я смотрю в его кофейные глаза, подёрнутые странной дымкой. — Я не знаю, как отреагирую на такую же ситуацию в будущем. Понимаешь, в эти моменты я будто не принадлежу себе. Становится очень душно, и ревность раздирает изнутри, а ещё страх, отчаяние, боль. Эти чувства руководят мною, заставляют делать гадкие вещи. Скажи, с этим можно совладать?

— Да. С возрастом ты научишься контролировать хотя бы часть своих эмоций.

— Но я же пока не повзрослела. И могу творить глупости.

— Знаю. Ты видишь собственные ошибки, и это уже хорошо. Большинство людей даже на старости лет не понимают, что творят.

— Как твоя мама, — я нервно усмехаюсь. Слёзы исчезают, я вытираю щёки тыльной стороной ладони и немного отодвигаюсь от Давида. Хочу поймать его взгляд. — Прости, если обидела.

— Правдой сложно обидеть, — он качает головой. — Мама не меняется. С этим не поспоришь.

— Я частично понимаю мотивы её поступка. Мне жаль Ольгу Леонидовну, правда, но вряд ли я смогу и дальше на неё работать. Каждый день ждать, что она вновь попытается нас разлучить… Я не справлюсь с этим, её слова причиняют мне боль.

— Ты можешь уволиться в любой момент. Тебя никто не держит.

Мне опять хочется плакать. Давид дал мне работу и жильё, а я не справилась с задачей. И пусть я не виновата, всё равно неприятно. Словно важная часть моей жизни остаётся позади. А что дальше — неизвестно.

— Давай хотя бы сегодня не говорить о моей маме. Достало, — хмурится Давид. Он садится на соседнее кресло и вновь закуривает. По глазам вижу, что думает о чём-то плохом. — Скажи, где ты была? Одна, в чужом городе, поздней ночью. Это небезопасно, ты же понимаешь?

— Нет-нет, тебе не о чем волноваться! Я с Эми была.

Кратко пересказываю, как провела вечер и как сильно мне понравилось в общежитии. Лицо Давида разглаживается, на губах проступает улыбка. Он особенно красив сейчас. С дьявольским блеском в глазах и полурасстёгнутой рубашкой. Это я постаралась, когда целовала его на улице.

— Рад за тебя. Друзья — это очень важно, — одобрительно кивает он. — Только предупреждай в следующий раз. Ты молодая красивая девушка, всякое может произойти. Я должен знать, где ты и с кем.

— Хорошо.

Между нами повисает пауза. Мне приятно, что он обо мне волнуется. И не акцентирует внимание на моей ревности, не говорит, как сильно я его достала. Расслабляюсь, с улыбкой наблюдаю за тем, как Давид курит. Портит своё здоровье выпивкой и сигаретами, но кто из нас идеален? Точно не я.

Мы с Давидом срастаемся взглядами. Его карие глаза темнеют, сигарета отправляется в пепельницу. Мы продолжаем смотреть друг на друга, словно от этого зависит чья-то жизнь. Его зрачки опасно расширяются. Лёгкие жжёт, низ живота наполняется жаром. Между нами будто молнии проскакивают, предгрозовое небо ускоряет биение сердца.

Не помню, кто первый делает шаг вперёд. Наверное, оба. Давид яростно целует меня, обхватывает за ягодицы и приподнимает. Я обвиваю его талию ногами, отвечаю на жадные ласки, а мир вокруг приходит в движение. Давид заносит меня в дом и, не переставая целовать, направляется к спальне на втором этаже.

Я провожу ладонями по его широкой груди, ощупываю мускулы на руках, сейчас они особенно большие и упругие. Давид бросает меня на кровать, а сам избавляется от одежды. Я, как зачарованная, наблюдаю за ним, не отвожу взгляд, даже когда он полностью оголяется. Дышу часто и прерывисто, невольно облизываю губы от пронзающего возбуждения. Всего один поцелуй и пара прикосновений, а я уже горю так, как никогда раньше. Всё воспринимается сильнее, ярче, безумнее.

Я забываю о стеснении, когда вижу потемневший взгляд Давида. Восхищение, похоть, жажда — в его глазах так много всего, что раскрепощает меня, избавляет от стеснения. Я быстро снимаю футболку и лифчик, обнажая грудь. Сглатываю жалкие остатки стыда, тяну вниз шорты вместе с нижним бельём.

Давид пожирает моё тело голодным взглядом. Я не сдерживаю пошлых желаний. Поднимаю руку и дотрагиваюсь до его возбуждённого члена. Сжимаю пальцами у основания, на секунду закрываю глаза. Мне нравится, что он приятный и гладкий на ощупь, нравится водить пальцами вверх и вниз по его длине, нравится, как Давид рвано дышит, а потом убирает мою руку и наваливается сверху, придавливая тяжестью своего тела.

Он втягивает в рот мой сосок, прикусывает его до лёгкой боли, отчего между ног становится ещё влажнее и жарче. Давид повторяет то же самое со вторым соском, и я сдавленно мычу, изнывая от нетерпения. Извиваюсь под ним, что-то шепчу.

Давид тянется к прикроватной тумбочке, надевает презерватив и входит в меня одним резким мощным толчком. Я вскрикиваю, инстинктивно хватаюсь за быльца кровати, надеясь удержаться в этом мгновении. Мне безумно хорошо, и ощущение наполненности кажется чем-то прекрасным, жизненно необходимым. Целую Давида, желая слиться с ним до конца, везде, где только можно.

Сначала он пытается действовать осторожно, но надолго его выдержки не хватает. Толчки становятся размашистее и грубее, я царапаю ногтями его лопатки, теряюсь в вихре нашей бешеной страсти. Давид перехватывает мои руки и удерживает их над головой, слегка придавливая запястья. Вколачивается быстро, несдержанно, оглушающе. Спазмы овладевают каждой клеточкой моего тела, искры брызжут из глаз — и я кончаю так долго, что даже страшно становится. В первый раз было не так, совсем не так.

Я ошеломлена и счастлива. Улыбаюсь, когда Давид резко толкается в меня ещё несколько раз и сдавленно хрипит, уткнувшись в моё плечо. Ему со мной хорошо.

Уши словно ватой набиты, конечности слабы и безвольны, но я всё равно вздрагиваю, когда Давид отстраняется. Куда он? Зачем? Не хочет спать?

Шорох одежды заставляет открыть глаза.

— Засыпай, — тихо произносит Давид, застёгивая пуговицы на рубашке. — Я пойду покурю.

Наклоняется, целует меня в губы и уходит из спальни.

Я обнимаю подушку руками и пытаюсь ни о чём не думать. Тело в сладкой истоме, веки тяжелеют, но сна нет ни в одном глазу. Да и неправильно как-то оставлять Давида одного. Я вполне могу посидеть рядом с ним, скрасить его одиночество.

Укутываюсь в тёплый плед, с трудом спускаюсь по лестнице. Ноги плохо слушаются, меня немного шатает после испытанного оргазма.

Давид на своём обычном месте, на террасе. Удивлённо приподнимает брови, когда видит меня. Но не возражает, кивком головы указывает на кресло. Я не задаю вопросов, просто сажусь поудобнее и смотрю на беззвёздное чёрное небо. Давид молчит, думает о чём-то своём, изредка подносит ко рту сигарету и пускает вверх горьковатый дым. Меня не беспокоит тишина. Главное, что мы вместе.

— Не спится? — спрашивает он, доставая из пачки вторую сигарету.

— Без тебя — нет.

Давид криво улыбается, но его взгляд остаётся серьёзным и сосредоточенным. Тревога отравляет моё спокойствие, холодок ползёт по коже. Мне не нравится выражение его лица. Мрачное и решительное.

Он докуривает сигарету и чужим, надтреснутым голосом произносит:

— Я готов рассказать о своём прошлом.