37

Я не сразу понимаю смысл его слов. Они кажутся настолько дикими и несвоевременными, что не укладываются в сознании. Он серьёзно? Почему именно сейчас? Неужели то, что я признала свои ошибки, заставило его довериться мне? Или встреча с Викторией приоткрыла дверцу в прошлое?

Какая к чёрту разница? Я ждала этого момента, хотя боялась, что он никогда не наступит.

— Удивлена? — он считывает мою реакцию, ухмыляется краешком губ.

— Да.

— Я тоже, если честно, — отводит взгляд и полной грудью втягивает прохладный воздух. — Но я должен об этом рассказать. Ты первый человек, с которым я готов поделиться своим прошлым.

Я обнимаю колени руками, до самого горла натягиваю тёплый плед, потому что ветер внезапно кажется ледяным и неуютным. Выдавливаю из себя ободряющую улыбку, когда Давид бросает на меня пристальный взгляд.

— Начну издалека, чтобы ты лучше понимала весь пережитый мною ад, — Давид снова закуривает, и я ненароком замечают, что у него дрожит рука. — С самого детства у меня был лучший друг, Костя. Мы росли на соседних улицах, ходили в один детский сад, потом в одну школу. Даже не помню, когда мы впервые познакомились. Лет в пять, наверное, если не раньше. С первого класса мы сидели за одной партой, как можно подальше от учителей, и дурачились. Играли в морской бой, обсуждали видеоигры, рисовали карикатуры. С каждым годом наша дружба становилась крепче. Родители привыкли, что мы постоянно вместе: готовимся к урокам, играем в футбол, ходим на дискотеки, клеим девчонок. Я хорошо общался с мамой Кости, а мои родители в нём души не чаяли.

Давид запинается, закрывает на секунду глаза. Выглядит постаревшим на несколько лет, и мне совсем не нравится глубокая морщинка между его нахмуренных бровей.

— В девятом классе Костик впервые влюбился, и я помогал ему завоевать девчонку из параллельного класса. Получилось. А через год в нашу школу перевелась Вика. Она мне сразу понравилась, и тогда Костя решил помочь мне с личной жизнью. Как ты понимаешь, всё закончилось хорошо. Девушки никак не помешали нашей дружбе. Да и не должны были. Вскоре мы начали планировать будущее, задумались о поступлении в институт. Но мама Кости не хотела отпускать его в другой город, да и моя начала за сердце хвататься, как только поняла, что я могу уехать. Мы с Костей подумали и решили, что нам не нужен институт. Святополье нас всем устраивало, зарплата шахтёра на тот момент казалась невероятно огромной. На фиг горбатиться пять лет в универе и потом получать столько же, сколько горнорабочие и так получают без высшего образования? Так мы размышляли, а родители нас всячески поддерживали.

Я невольно вспоминаю свою маму. Она тоже не хотела меня никуда отпускать. Почему родители думают в первую очередь о себе, а не о детях?

— К выпускному Костик остался без девчонки, поэтому мы часто собирались втроём: я, он и Вика. Никакого смущения не чувствовали, все прекрасно ладили и общались между собой. Стереотипных любовных треугольников между нами не возникло. А после окончания школы мы с Костей попёрлись на шахту. Отметили первый рабочий день тремя литрами пива, обсудили, как круто будет накопить денег и открыть собственное дело. Магазин автозапчастей, например. Мы были полны энтузиазма, свято верили в прекрасное будущее. Вика тоже строила грандиозные планы на жизнь. Она хотела руководить свадебным агентством, организовывать шикарные выездные церемонии для влюблённых пар.

— У неё не получилось?

— Нет, конечно. Кому в Святополье нужны такие агентства? Забронировали банкетный зал в кафе «Золотой петушок», накупили побольше водки, врубили Верку Сердючку — и заебись свадебка получилась, — язвительно бросает Давид.

Теперь я ещё больше сочувствую Виктории. Ни любимого человека, ни любимого дела.

— Шахта постепенно нас меняла. Мы с Костей стали больше пить, меньше шутили и смеялись, потому что безумно уставали после рабочих смен. В наших разговорах всё реже упоминался магазин автозапчастей. Чтобы его открыть, нужно много денег и сил, к тому же не факт, что дело выгорит. Какой смысл рисковать, если у нас есть стабильная работа? Жизнь становилась пресной, яркими пятнами были только Виктория и разговоры с Костей. Несмотря на адские условия труда, он излучал оптимизм. С горящими глазами рассказывал о том, как через десять лет мы с жёнами и детьми будем путешествовать по миру и обязательно посетим Новую Зеландию… Его любимым фильмом был «Властелин колец», поэтому он буквально бредил Новой Зеландией.

Голос Давида срывается. Он отворачивается, качает головой. Я уже понимаю, чем закончится его рассказ. Костя умер. Светлый, добрый, жизнерадостный Костя погиб, так и не осуществив свою мечту.

— Это был обычный день, — сипло продолжает Давид. — Июнь, дикая жара, спуск на участок номер семьдесят восемь. После работы мы с Костей собирались выпить пива и в сотый раз пересмотреть «Властелина колец». Но этому не суждено было случиться. Смена заканчивалась, шахтёры покидали участок. Тогда и произошёл обвал породы. Всё затряслось, я услышал громкий гул, что-то тяжёлое упало мне на голову, и я потерял сознание. Когда пришёл в себя, ничего не видел вокруг. Дышать было невыносимо сложно, я пытался понять, где Костя. Услышал, как он стонет. Нашёл друга на ощупь, спросил, что с ним. Он что-то невнятно произнёс. Пыль постепенно осела, и я увидел Костю. Его придавило обрушившейся плитой. Я пытался отодвинуть её в сторону, хотя бы приподнять как-то, но не смог. Слишком неподъёмная ноша. Я надеялся, что моего друга спасут, он ведь говорил со мной, он боролся за жизнь.

Лицо Давида искажает болезненная судорога.

— Мы были заблокированы угольной массой. Только свет фонарика на каске освещал пространство. Я всё проверил: выхода не было. Оставалось ждать спасателей. Я убеждал Костю, что он выживет, что нас обязательно найдут. Врал, конечно… Я видел, как умирает мой друг. Долго и мучительно. Я ничем не мог ему помочь.

Я смахиваю и смахиваю катящиеся по щекам слёзы. Не издаю ни звука, чтобы не потревожить Давида. Он бледный, он прячет дрожащую руку под столом, взгляд застывший и пугающий.

— Он умер, сжимая мою руку. Мой лучший друг, который всегда был рядом, который не сделал никому ничего плохого. Я не знал, сколько времени прошло. Потом говорили, что я просидел там, под завалами, около пяти часов. С остывшим телом своего друга. Каждую минуту я ожидал, что случится новый обвал, и меня завалит породой. Но знал я и о другом варианте — меня скорее всего не откопают, причислят к пропавшим без вести. Многих шахтёров так и не достают из-под завалов. И никто не знает, то ли они действительно умерли, то ли были живы, как я, но потом задохнулись в замкнутом пространстве, так и не дождавшись помощи. Я был реалистом и понимал, что надежды мало. Лежал рядом с Костей и ждал смерти.

Я всхлипываю, затыкаю себе рот руками, потому что хочу кричать от бессилия и сочувствия. Пять часов он провёл с умершим лучшим другом. Как вообще он остался в здравом рассудке? Как смог вернуться к нормальной жизни после такого кошмара?

Давид достаёт последнюю сигарету из пачки. Черты его лица заострились, глаза блестят.

— Нас достали. В больнице у меня нашли какие-то незначительные травмы, сотрясение мозга. Мама рыдала, Вика сходила с ума, папа, кажется, поседел за одну ночь. Мне было всё равно. Костю похоронили через два дня. Говорили, что припёрлось до хера левых людей, желающих почтить память погибшего шахтёра. Сам я в этом абсурде не участвовал, на могилу Кости не ходил. Его маме выплатили какую-то жалкую компенсацию. Ей это не помогло — на следующий день после похорон она умерла от сердечного приступа. А я решил навсегда уехать из этого проклятого города. Поставил Вике ультиматум: либо она отправляется со мной, либо мы расстаёмся. Она не смогла до меня достучаться. Никто не смог. Я уехал через неделю после смерти Кости. Сбежал от всего, что напоминало бы о лучшем друге и о том, как моя жизнь висела на волоске.

Он замолкает. Закрывает ладонями лицо, его плечи вздрагивают.

Срываюсь с места, сажусь рядом с ним и укрываю нас обоих тёплым пледом. Ничего не говорю, только прижимаюсь к Давиду, осторожно поглаживаю его руку. Постепенно дрожь в ней утихает.

— Спасибо, что рассказал, — шепчу я.

— Своей эмоциональностью и непосредственностью ты напоминаешь мне Костю, — признаётся Давид. — Столько лет прошло, а мне до сих пор его не хватает. Я считал его своим братом… Ненавижу Святополье и шахты. Адская работа, калечащая судьбы людей. Каждый год происходят обвалы пород, взрывы метана, а шахты продолжают работать. Все знают, что там опасно, но ради денег идут на риск, а потом оставляют своих жён вдовами, а детей — сиротами. Мне невероятно повезло тогда. Могли не откопать, не найти… На месте Кости мог оказаться я… Мне до сих пор снится, как меркнет свет в его глазах.

— Как часто тебя мучают кошмары?

— Несколько раз в год. Боишься опять увидеть меня в таком состоянии? — с горечью спрашивает Давид.

— Нет. Думаю, как тебе помочь.

— Никак, Олеся, это не твоя забота. Мне уже стало легче. Десять лет носил всё в себе.

Он обнимает меня и осторожно целует. Так, как никогда не целовал до этого. Словно наслаждается каждым прикосновением губ, каждым движением языка. Снова и снова пробует меня, доводит до лёгкой дрожи в коленках. Это не возбуждение, а что-то другое. Терпко-мучительное, острое и нежное. От неизведанного чувства сладко щемит в груди, и слёзы застилают глаза.

— Пойдём спать, Олесь. Я сейчас ни на что больше не способен, — устало произносит Давид.

— Конечно. Идём, — тут же соглашаюсь я.

Грудь распирает от новых ощущений, мне очень страшно. Я уже не просто влюблена в него. Вспыхнувшее чувство намного глубже и сильнее.

Кажется, я люблю Давида.