40

Улыбка тут же сползает с лица Давида, в глазах появляется стальной блеск.

— Зачем тебе ехать в Святополье?

— Хочу маму навестить, — называю самую очевидную причину.

— Допустим. Но зачем зовёшь меня с собой?

Официант приносит нам бутылку вина, слишком медленно её откупоривает, разливает рубиновую жидкость по бокалам, вежливо улыбается и лишь после этого оставляет нас одних. Я пью терпкое вино, пытаясь справиться с волной наступающей тревоги. Давид задал правильный вопрос, и я должна честно на него ответить. Я действую интуитивно и не уверена, что права в своих догадках. Но рискнуть нужно.

— Я долго прокручивала в голове твой рассказ про Костю и не сразу догадалась, что именно меня смутило. Но потом что-то щёлкнуло внутри — и всё стало на свои места. Давид, я правильно поняла: ты ни разу не навестил своего друга? Не смог?

Давид прожигает меня взбешённым взглядом, но я стойко выдерживаю его раздражение. Имеет право злиться. Я без спроса полезла в его душу, но исключительно ради благих целей. Искренне хочу помочь. И надеюсь, что у меня получится.

— Нет, Олеся, я никогда не был на могиле Кости. Не понимаю, зачем вообще туда ходить. Устаревшие бесполезные традиции, которые лишь усиливают боль, а не избавляют от неё.

— Извини, но впервые я с тобой не согласна, — качаю головой, расстроенная его словами. — Не имеет значения, устарели эти традиции или нет. Главное — они позволяют почувствовать связь с человеком, который был тебе дорог, которого ты до сих пор любишь и помнишь. Мне кажется, ты не отпустил Костю из-за того, что так нормально с ним и не попрощался. Просто сбежал.

— Олеся, не надо, — предупредительно цедит Давид. На его скулах выступают желваки, взгляд тяжёлый и чёрный.

— Я хочу тебе помочь.

— Я об этом не просил, — бросает гневно.

— Но ты даже не пытаешься понять… Я думаю, что тебе нужна эта поездка, этот разговор с лучшим другом. Я так чувствую, Давид, мне так подсказывает сердце. Ты хотя бы попробуй.

— Это вряд ли случится. И впредь не заикайся о Косте, — произносит командным тоном.

— А если заикнусь, то что? Что ты сделаешь? — меня заполняют эмоции, которым невозможно сопротивляться. — Ультиматум мне поставишь? Или выгонишь на улицу?

Он тяжело вздыхает и прикрывает глаза ладонью. Сидит так, пока официант ставит перед нами две тарелки со стейками медиум-прожарки и огромную пиццу, которая излучает божественный аромат. Только есть совсем не хочется. Желудок скручивает голодными спазмами, но мне на это наплевать.

Я стараюсь, а он не ценит. Ещё и приказы отдаёт, словно я его подчинённая.

— Я не готов сейчас разговаривать о Косте. Хочу тупо расслабиться и отдохнуть, а не заниматься самокопанием, — уставшим голосом произносит Давид. — И почему ты решила, что я тебя выгоню или же поставлю ультиматум, как моя матушка? Хорошего же ты обо мне мнения, Олеся.

— Прости, — с трудом выталкиваю из себя такое бесполезное, такое приевшееся слово. В груди нещадно ломит, резь в глазах заставляет часто моргать, а сердце сжимают колючие тиски. Мне очень стыдно. Я обидела его своим недоверием. Опять.

— Давай ужинать. Стейки остывают, — его голос холодный и пустой, прямо как в первые дни нашего знакомства.

Я беру приборы, с трудом заставляю себя проглотить кусочек стейка. Мясо еле продирается в горло, вкуса совсем не чувствую. Я испортила наш первый совместный отдых. Не смогла потерпеть всего один день. Возможно, дома, на террасе, он бы по-другому отреагировал на мои слова. В любом случае там бы я смирилась с его гневом, а здесь понимаю, что совершила новую ошибку. Надавила на больную мозоль и обидела неправильной реакцией.

Мы ужинаем в гнетущей тишине. Давид молчит, а я не решаюсь первой завести разговор. Знаю, что он не поддержит. Еда не доставляет никакого удовольствия, только вино немного горячит кровь. Официантка забирает пустые тарелки, приносит счёт. Я наблюдаю за всем с тупым безразличием.

— Вернёмся в гостиницу? — словно из вежливости спрашивает Давид.

А мы ведь собирались гулять по ночному городу. От этого он тоже отказывается? А что нас ждёт в номере? Он задрыхнет, а я буду мучаться от бессонницы и раздирающего чувства вины? Не хочу! Всё обернулось не так, как я предполагала. Всё неправильно.

— Ты можешь идти, а я по набережной прогуляюсь, как мы и планировали. В отличие от некоторых, я своих решений не меняю! — произношу визгливым голосом. Давай, иди, оставь меня одну — мне всё равно! Воздухом свежим подышу, мозги прочищу. Это всяко лучше, чем в затхлом номере торчать!

— Ты издеваешься? — дёргает меня за локоть Давид. — Что за детский сад, Олеся?

— Почему сразу детский сад? Ты хочешь в номер — ты и иди. Всё справедливо! — вырываю руку и ускоряю шаг, желая уйти от него подальше. Достаю телефон, смотрю на карте, как далеко осталось до набережной. Всего лишь километр. Я быстро справлюсь.

Я сворачиваю на улицу, где совершенно нет людей, и знакомая рука вновь обхватывает мой локоть. Тянет на себя, заставляет окунуться в родной запах и желанное тепло.

— Олеся, я задал вопрос — вернёмся в гостиницу или нет? Ты могла ответить нормально, а не устраивать истерику с выламыванием рук и завуалированными обвинениями. Какого чёрта тебе неймётся?

Снова он так. Я всегда во всём виновата, я веду себя, как ребёнок. Но я же хотела как лучше, помочь ему хотела! Почему он этого совсем не ценит? Отдаляется от меня, затыкает, не воспринимает всерьёз.

— Я же от всего сердца, Давид… Хочу, чтобы ты был счастлив, чтобы тебя не мучали больше кошмары. Предлагаю то, что кажется мне правильным, потому что я… ты… Ты слишком много для меня значишь, я пытаюсь быть хотя бы немного полезной, нужной. Подсказать тебе, помочь… А ты сразу отталкиваешь, и я тоже отгораживаюсь, в голову дурные мысли лезут. Прости за них, я не специально! Меня расстроил твой категорический отказ, — трясу головой, понимая, что опять несу чушь. — Ты не виноват в том, что отреагировал не так, как я ожидала. Просто я думала, что мы на той стадии отношений, когда можно обсуждать прошлое, без спросу лезть в душу.

Я хочу сказать о любви, но боюсь, что умру, когда не увижу отклика в его глазах. Потом когда-нибудь признаюсь. И так всю себя вывернула наизнанку, обнажилась до предела.

Глотаю невыплаканные слёзы. Склонив голову, ожидаю расстрела.

Давид прижимает меня к себе, сильно, крепко, до боли в костях и судорожного всхлипа. Он рвано дышит, гладит пальцами мой подбородок, накрывает мои губы своими на несколько идеальных секунд.

— Олесь, единственное, чего я прошу от тебя — это доверие. И ты раз за разом во мне сомневаешься. Не надо так. Если я захочу с тобой расстаться, это будет взвешенное решение, а не сиюминутный всплеск эмоций. И я ненавижу ультиматумы, никогда не собираюсь их выдвигать. Запомни это. Любое недопонимание нужно обсуждать, а не становиться в позу и орать: «Ты иди в гостиницу, а я какого-то хрена сама, в коротком платье, погуляю по набережной чужого города»! Это глупо и опасно. Понимаешь? — он трясёт меня за плечи, вынуждая дать ответ.

— Да.

— Я не знаю, на какой мы стадии отношений. Не думал об этом. Но я всегда буду болезненно реагировать на любое упоминание Кости. Я должен обдумать твои слова, решить, смогу ли я вернуться в Святополье и впервые за десять лет сходить к лучшему другу. За одну минуту такие решения не принимаются, пойми наконец! И не пытайся на меня давить.

Я киваю. Я сто тысяч раз киваю, соглашаясь с его словами.

— Я ценю то, что ты хочешь мне помочь, — он поглаживает мою щёку. — И ты тоже для меня много значишь. Но в чём-то большем я пока признаться не могу.

Снова киваю, хотя душа разрывается от боли. Давид так и не впустил меня в своё сердце, иначе бы прямо сказал об этом. Он даже заикнулся о расставании. Вскользь, конечно, но всё равно его слова внушают тревогу.

И жить вместе не предложил. Опять сомневаюсь в нём, когда это совсем не нужно.

— Пойдём в гостиницу, Давид. Я очень устала. Прогуляемся в другой раз.

В номере я спрячусь под одеяло и попытаюсь смириться со своим поражением.

Давид запечатлевает поцелуй на моих губах, пропускает сквозь пальцы пряди волос. Отстраняется, услышав мои слова, и, насмешливо хмыкнув, произносит:

— Как скажешь.