42

— Почему ты передумал? — смотрю на скучные пейзажи, проносящиеся мимо, на ветхие дома и заскучавших на лавочке стариков. Поворачиваюсь к Давиду. Он за рулём, сосредоточенный, красивый. Я вспоминаю, как мы уезжали из Святополья и как я боялась встретиться с ним взглядом, когда сидела сзади и трусливо поглядывала на зеркало переднего вида. С того дня прошло больше месяца. С ума сойти.

— Я не передумал, Олеся. Я изначально не знал, как поступить. Четыре дня ломал голову, прежде чем решиться на столь серьёзный шаг.

— Но что-то же тебя заставило принять это решение?

— Ты. Всегда ты, — произносит он тихо.

— А что я? — наглею, освобождая часть накопившихся эмоций.

— Всегда поступаешь интуитивно, но при этом редко ошибаешься. В твоём предложении есть рациональное зерно. На самом деле ты озвучила то, о чём я давно думал. Встреча с Викторией показала, что отпустить прошлое можно, если столкнуться с ним лицом к лицу.

Виктория. Её имя больше не отравляет внутренности губительным ядом. Я почти спокойна.

— Я боялась, что ты ко мне остыл, — признаюсь несмело.

Он даже брови приподнимает от неожиданности. Смотрит бегло, не забывая следить за дорогой.

— Почему?

— Ты… мы не спали вместе, — смущённо произношу, жалея о том, что вообще затронула эту тему.

— Разве отсутствие секса говорит об отсутствии чувств?

— Я так думала…

— Ты ошибалась. Мужчинам, как и женщинам, иногда бывает не до секса. Особенно когда нужно решить серьёзный вопрос.

— Я не сразу это поняла, — мой тон звучит виновато, и взгляд я отвожу, вновь оглядываюсь на унылые поля за окном.

Давид резко сворачивает направо и останавливается у обочины. Смотрит пытливо, будто хочет мысли прочитать.

— Ты в последние дни сама не своя. Такое ощущение, что боишься слово лишнее сказать. Что случилось, Олесь?

Он всё же заметил. Я не зря старалась. Меня ослепляет молнией яркого, неконтролируемого счастья. Но моя улыбка гаснет, когда сталкивается с его сосредоточенным взглядом.

— Я пытаюсь сдерживать свои эмоции, чтобы не испортить наши отношения.

Его глаза чуть расширяются от удивления, которое быстро сменяется тёмным блеском негодования.

— Но ты ведь привлекла меня своей эмоциональностью, — произносит с горечью. — Ты не должна её сдерживать. Я прошу доверия и понимания, а не подавления огромной части себя.

— Я стараюсь, как могу, Давид!

Он ещё с минуту молчит, изучая моё лицо, а потом заводит машину.

Наши отношения вернулись в прежнее русло. Я была захмелевшая после встречи с Эми, поэтому Давид не притронулся ко мне, отправил спать. Зато утро началось с поцелуев в шею и лопатку, продолжилось поглаживанием груди, бёдер, ягодиц и закончилось рьяным вторжением в моё полусонное тело. Это было волшебно: сладкое распирающее ощущение между ног, обнимающий меня сзади Давид и его руки, терзающие грудь, соски, клитор. Тем утром я кончила два раза, а вечером, после ужина в ресторане, мы вновь занялись любовью. И на следующий день тоже. Давид снова стал неутомимым в постели и даже про риелтора больше не заикался. А я и не напоминала. Надеюсь, он передумал снимать мне отдельную квартиру.

Чем ближе Святополье, тем мрачнее становятся мысли. Я твёрдо решила не просто сходить к маме, но ещё и навестить отчима. Зайти в родной дом, забрать остатки вещей, которые напомнят о маме или моём беззаботном детстве. После этого мы с Давидом поедем на кладбище. Каждый к своим родным людям.

— Ты справишься одна? — переживает Давид. Мы останавливаемся возле моего дома, и я тоскливо смотрю на него, не решаясь сделать шаг вперёд.

— Наверное.

— Я могу пойти с тобой.

— Нет. Если отчим попытается мне что-то сделать, я закричу — и ты обязательно услышишь. Но встретиться с прошлым я хочу сама.

— Хорошо. Не вернёшься через пятнадцать минут — я отправлюсь за тобой.

Благодарно улыбаюсь ему. Главное — не слова, а поступки. Если этому верить, то Давид испытывает ко мне сильные чувства. Всегда рядом и всегда поддерживает.

Целую его и выбираюсь из машины. Открываю дверь привычным способом: протягиваю руку через щель хлипкой деревянной калитки и легко справляюсь с задвижкой. Во дворе убрано. Всё совсем не так, как было месяц назад. Хлам исчез, и дом окрашен в новый цвет, и лестница другая. Летняя кухня сверкает чистотой, из будки выскакивает новая собака и начинает истошно лаять. А где Жучка? Хотя она была старенькая…

Хлопает дверь, через секунду слышу сдавленный возглас — и тётя Люба, схватившись за сердце, медленно оседает на деревянную табуретку. Вот уж кого я совсем не ожидала здесь увидеть, так это сплетницу-соседку из скорой помощи, которая видела меня в доме Давида. Может, отчиму поплохело? Хотя женщина одета в простое домашнее платье, а не в рабочую форму. Вряд ли она здесь по делу.

Постепенно я начинаю прозревать.

— Ты чего явилась, шалава городская? — уперев руки в боки, спрашивает тётя Люба. Бледность быстро сходит с её лица, сейчас она агрессивна и напориста, в глазах плещется злость.

— Как вы меня назвали? — теперь я хочу присесть на табуретку. Так меня ещё никто не оскорблял.

— Шлюха? Подстилка? Проститутка? Как не назови — суть одна, — плюёт на землю разъярённая женщина. — Что, кинул тебя городской олигарх? Поматросил — и бросил? А нового не нашла? Тьфу на тебя, мать свою позоришь, отчима не жалеешь! Чего тебе здесь не жилось? Неужели лучше за деньги трахаться?

— Вы о чём, тёть Люб? Я никогда не зарабатывала таким путём.

— Ну конечно, кто ж в таком признается, — кривится она. — Но Верочка всё рассказала. Как встретила тебя в ресторане, как ты нос воротила, как деньги отказывалась ей дать, потому что землякам своим ты больше не помогаешь. Зазналась девка! В восемнадцать лет пошла по наклонной! Эх, не стыдно ли перед родной матерью? Она ведь оттуда всё видит. В гробу, наверное, переворачивается!

— Нашли, кому верить, — качаю головой, перебивая тётю Любу. — Да, я работаю на городского миллионера, но я никогда не была его подстилкой. А Вере я одолжила двадцать тысяч, которые она мне даже возвращать не собирается. Не знаю, куда она потратила такую сумму, но, видимо, нашла ей применение, раз ни в чём не призналась родителям.

Пока тётя Люба переваривает мои слова, я поднимаюсь по крыльцу и толкаю дверь родного дома. Внутри затхло и прохладно, запахи остались прежними. Зато обстановка немного другая, и мебель передвинута. Я захожу в комнату мамы, достаю из шкафа её книги, альбомы с фотографиями, мои детские записки. Отправляю вещи в рюкзак, на выходе сталкиваюсь с тётей Любой. Она смотрит на меня подозрительно, но хотя бы рюкзак не просит открыть. Я бы этого не сделала, но конфликтовать с ней не намерена. Ей придётся жить с моим отчимом — разве это не достаточное наказание?

— Что, о Ване даже не спросишь? — визгливо допытывается она.

— А надо?

— Он же тебя воспитал! В кого ты выросла такая неблагодарная?

— Ни в кого. Как любой адекватный человек, я не терплю физическое насилие. А ещё отчим испытывал ко мне отнюдь не родственные чувства, приставал несколько раз, так что благодарить мне его не за что.

— Да ты… Да как ты смеешь? Ты не то подумала. Клевещешь на честного человека! — краснеет тётя Люба. — Ваня изменился, он на работу пошёл. Охранником в магазине устроился, всё у нас прекрасно. А ты бы язык за зубами держала, шалава подзаборная. Сама Ваньку провоцировала, а сейчас гадости говоришь.

Она продолжает оскоблять меня, задыхаясь от накатившей злости, брызжет слюной, активно жестикулирует и топает ногой. Кажется, своими словами я попала точно в цель, и сейчас тётя Люба изо всех сил защищает моего отчима. Пытается оправдать свой выбор, обвинив меня в распутстве и лжи.

Я даже рассердиться на неё не могу. Она жалкая, нелепая сейчас. Молча ухмыляюсь и покидаю родной дом. На этот раз навсегда. Радуюсь, что не увидела отчима, иначе бы плюнула ему в морду. А так всё обошлось малой кровью.

— Как ты? — встревоженно интересуется Давид.

— Терпимо, — пытаюсь улыбнуться, но губы меня не слушаются. Кривятся нелепо, искажают лицо.

Давид притягивает меня к себе. Осторожно поглаживает по спине, пока я трясусь в судорожных рыданиях.

— Я, наверное, от облегчения плачу, ты не обращай внимания, — объясняю сбивчиво. — Большинство маминых вещей забрала, в родной дом уже никогда не вернусь. Я ведь не успела попрощаться со Святопольем в прошлый раз, а теперь вот прощаюсь.

— Да реви, сколько душе угодно. Не стесняйся, — усмехается Давид.

— Я всё! — спустя пять минут я окончательно успокаиваюсь, возвращаюсь на своё место. — Ты готов к самому главному событию?

— Нет, — отрицательно мотает он головой. — К такому невозможно подготовиться.

Давид заводит машину. Мы едем по полупустым улицам родного города, я с удивлением замечаю, что в центре открылась пиццерия, а возле парка появился магазин, в котором продают разливное пиво. Даже Святополье развивается.

Останавливаемся. Дышать тяжело. Всё же никто не хочет посещать такие места.

— Ты иди к маме, а я пойду к своему другу. Встретимся у машины, — ставит перед фактом Давид.

— Уверен, что тебе лучше одному?

— Да. Я мальчик взрослый, справлюсь, — усмехается нервно.

Больше не настаиваю. Крепко его обнимаю, поддерживая без слов. Он и так знает, что я рядом. Пусть идёт к Косте. Это его история, вмешиваться не буду.