45

— Почему ты не хочешь жить со мной? Неужели я тебе мешаю? В доме куча комнат, я могу в любой из них спрятаться и не тревожить тебя — ты только скажи!

Я сразу же повышаю голос, нервно размахиваю руками. Меня трясёт от долго сдерживаемой злости, от страха услышать ответ и от глухого раздражения — ну почему он решил испортить идеальный вечер упоминанием о риелторе? Не мог потерпеть до завтра? Или вообще никогда не заводить этот разговор?

— Дело не в этом, Олеся, — Давид морщится от моего крика, но говорит спокойно. Чересчур спокойно.

— А в чём? Почему ты хочешь выгнать меня из своей жизни? Зачем отправлять меня чёрт знает куда, в пустую арендованную квартиру? И что потом — видеться всего пару часов в день, и то не всегда? Засыпать по отдельности, отдаляться друг от друга всё больше? Так ты представляешь наши отношения? — я визжу, эмоции поглотили мозги, тело, душу. — Я ведь всё для тебя делаю, стараюсь быть хорошей, понимающей, взрослой. Знаешь, как тяжело мне сдерживаться?

— Я этого не требовал, — произносит ледяным голосом.

— Знаю. Но ты не сказал, как к тебе подступиться. А инструкций, увы, я в интернете не нашла. Готовлю и убираю — ты критикуешь, выражаю свои эмоции — бесишься в ответ, притворяюсь спокойной и мудрой — тебе не хватает моих спонтанных поступков! Я не знаю, что делать. Не понимаю, Давид, с тобой так сложно… Сегодня было легко, пока ты не упомянул про квартиру. Ну скажи, за что ты так со мной?

Я падаю обратно в кресло, меня колотит от негативных эмоций. Но они и не думают угасать. Злость зашкаливает, в ушах гудит.

— Я никогда не просил тебя притворяться. Мне жаль, что ты именно так отреагировала на нашу предыдущую ссору. Сорвался тогда на море, дал слабину, — он делает глоток виски, хмурится. — Квартира нужна для твоего же блага. Олесь, тебе восемнадцать, ты никогда не жила одна. Сначала была с родителями, потом с моей мамой, теперь вот ко мне перебралась. Я хочу, чтобы ты узнала, какой насыщенной может быть студенческая жизнь. Сидя в моём доме, ты это вряд ли поймёшь.

— Но ведь ещё не сентябрь.

— Если я сейчас тебя не отпущу, то потом вряд ли смогу, — он закрывает глаза, трёт ладонью переносицу — Я ведь не железный, за два месяца привыкну к твоему присутствию и уже не захочу, чтобы ты уходила, жила где-нибудь ещё. Поэтому и тороплюсь найти для тебя съёмную квартиру.

— Ну так не отпускай меня.

Голос дрожит, к злости примешивается слепая надежда. Всё ещё можно исправить. Он не хочет со мной расставаться.

— Олесь, тебе необходимо научиться самостоятельности. Увидеть мир за пределами этого дома. Общаться и дружить со сверстниками, веселиться в общежитии на постоянной основе, а не в качестве приглашённой гостьи. Только тогда ты узнаешь, что такое молодость и свобода. Я принял решение и менять его не собираюсь.

— А меня ты спросил? Тебе всё равно, чего хочу я?

— В силу молодости и отсутствия жизненного опыта ты пока не в состоянии принимать правильные решения.

Чушь! Его слова — одна сплошная чушь! Старается якобы для моего блага, отмазки правдоподобные выдумывает, а на самом деле он просто боится подпустить меня ближе. За столько лет привык к холостяцкой жизни, не хочет, чтобы я вечно мелькала у него перед глазами. Когда любишь — не отпускаешь! Это же прописные истины.

Я хватаю бутылку с вином, пью прямо из горла, позволяя прохладному терпкому напитку всосаться в кровь, затуманить разум. Давид встаёт и пытается отобрать спиртное, но я качаю головой и делаю несколько шагов назад.

Он, ничего не объясняя, уходит в дом. Возвращается с несколькими бокалами. Ставит их на стол.

— Можешь все разбить о стенку. Но советую один оставить, чтобы по-человечески допить вино, — бросает сухо.

И тут я взрываюсь.

— Вот опять ты весь из себя такой сдержанный и правильный, а я на твоём фоне выгляжу конченой истеричкой! Но знаешь что, Давид, я хотя бы не боюсь признаться в своих чувствах. И прямо говорю о том, что хочу с тобой жить. А ты выдумываешь какие-то дурацкие причины, чтобы выгнать меня. Конечно, так же легче! Нет бы прямо сказать — я тебя не люблю, прощай!

— Не дави на меня, Олеся, — цедит он сквозь зубы. Челюсти плотно сжаты, глаза напоминают чёрный безразличный океан. Если утону в нём — умру.

— Я говорю то, что думаю, — произношу не так уверенно. — Если бы ты чувствовал ко мне хотя бы толику того, что я чувствую к тебе, то этого разговора бы никогда не было. Любящий человек не отпускает, он, наоборот, изо всех сил хватается за любимого, прорастает в нём, растворяется в чувствах.

— Здравствуй, болезненная созависимость и отсутствие самореализации, — слегка повышает голос Давид. Презрительно кривит уголок губ, от его взгляда пугливо сжимается сердце. — Ты говоришь клишированными фразами, которые из книг или телека выцепила. Реальность намного сложнее. Она никогда не делится на чёрное и белое. Именно поэтому, Олеся, я хочу, чтобы ты хотя бы год провела в общежитии. Там ты узнаешь, как мыслят другие люди, чем дышат, во что верят. Поймёшь, каково это — жить самостоятельно, готовить и убирать для себя одной, а не для мамы, отчима, парня. Я уже молчу о других важных преимуществах. Но ты поймёшь всё на собственном опыте.

Его слова звучат убедительно. Мозгами понимаю это, но сдаваться не собираюсь.

— Хрень всё это, Давид. Жизни можно научиться и другим способом. Ты просто меня не любишь.

— Да что ж тебя заклинило-то? — перестаёт сдерживаться он. — Хватит бросать эти тупые фразочки! Ты пытаешься добиться от меня ответного признания? Его не будет! Сказал же — мне нужно в себе разобраться, а ты всё равно давишь и давишь. Так отношения не строятся, Олеся. Ты максималистка, понимаю, но ведь я давно не двадцатилетний пацан, орать на всю улицу о своих чувствах не собираюсь.

— Ну да, я же не твоя первая любовь! Виктории ты цветочки дарил, предложение ей сделал в романтической обстановке, на одно колено вставал! А ради меня ты ничего не можешь, — снова срываюсь на крик, по щекам бегут злые слёзы. — Признайся: всё дело в том, что ты действительно любил Викторию, а мне так, объедки достались!

Давид багровеет, его губы плотно сжаты, на скулах играют желваки. Он, кажется, готов меня убить. Сжимает и разжимает кулаки, тяжело дышит. Его рука дёргается, и я невольно отскакиваю назад. Он замечает моё движение, кривится, словно от сильной физической боли. Берёт бутылку с виски, чтобы налить спиртное.

Он всего лишь потянулся за бутылкой. А я отшатнулась, предположила худшее. И Давид всё понял.

Я пытаюсь словить его взгляд. Бесполезно. Он залпом выпивает виски. Молчит.

— Разве я не права? Скажи хотя бы что-нибудь! — истерично и визгливо, самой противно от такого тона.

Он всё же поднимает глаза. В них я вижу острую боль и лютую злость. Смесь двух ужасных эмоций. В груди слишком тесно, кислород хватаю жадными глотками. Я чувствую, что сделала что-то непоправимое. И своими резкими словами, и тем, что в страхе отскочила от Давида, когда он потянул руку вперёд. Тело инстинктивно отреагировало, оно ведь помнит удары отчима. Я же не виновата, что у меня плохие ассоциации с мужчинами, которые кипят от гнева.

— Иди спать, Олеся, — произносит он сдавленно, через силу.

— Но мы же не договорили!

— Лучше уходи, пока я не сказал то, о чём потом могу пожалеть. 1439f7c

— Но Давид!

Меня совсем не устраивает его решение. Что значит — уходи? Посреди разговора?

Внезапно Давид изо всех сил бьёт кулаком по столу. Звенят бокалы, бутылка с вином, стоящая на краю, разбивается. Осколки устилают землю, капли элитного алкоголя попадают на мои голые ноги. На этот раз я не дёргаюсь, только изумлённо ахаю и прижимаю ладони к лицу. Злость исчезает в одно мгновение. Я довела всегда сдержанного терпеливого Давида до такого состояния. Он взбешён, ему нужно побыть в одиночестве, чтобы успокоиться. Он так и не сказал ничего плохого, не позволил себе переступить черту. В отличие от меня.

Что же я натворила?

— Прости, — на душе тяжело, грудь распирает от боли — разочаровала, я снова его разочаровала. И словами уже ничего не исправить. Слишком часто их повторяла.

— Иди в дом, Олеся. Утром закончим разговор.

В его глазах клубится тьма. И голос чужой, грубый. Я глотаю слова возражения, понимая, что могу сделать только хуже. Хотя куда уж хуже?

Киваю и возвращаюсь в дом. Как он и хотел.