7

Остаток пути проходит в тишине. Я наблюдаю за унылыми пейзажами: бескрайние поля, леса и деревни с ветхими домами и разбитыми дорогами. Меня клонит в сон, и через полчаса я вырубаюсь.

— Приехали, — звучит над ухом, и кто-то прикасается к моему плечу.

Резко подрываюсь. Дверь открыта, Давид смотрит на меня, прищурив глаза. Снова на его лице не отображается ни одна эмоция, только по взгляду понимаю, что он недоволен. Глаза темнее, чем обычно.

— Простите, — жалобно пищу я.

Вылезаю из автомобиля, ахаю от восторга, когда замечаю впереди шикарный особняк. Кирпичные стены, огромная терраса на втором этаже, кованый забор и просторный двор с цветами и широким газоном.

— Это дом вашей мамы?

— Нет, мой. Её дом следующий.

Смотрю дальше и снова замираю, восхищаясь красивым двухэтажным зданием, похожим на обитель звёзд или бизнесменов.

— А где я буду жить? — запоздало интересуюсь.

— С моей мамой, конечно, — пожимает плечами Давид. — А были другие варианты?

— Не успела об этом подумать.

— Смотрю, ты вообще не любишь думать. Действуешь на эмоциях.

— Разве это плохо?

— Да.

Давид идёт в сторону своего дома, оставляя меня втягивать прохладный вечерний воздух и в очередной раз ощущать себя глупой малолеткой. Почему рядом с ним я так робею и теряюсь? Даже возразить не получается на обидное замечание. Я ведь не считаю эмоциональность чем-то плохим, но снова смолчала, а значит, косвенно согласилась с его спорным мнением.

— Сегодня ты переночуешь в моём доме. Купишь нормальную одежду, отдохнёшь, а завтра я представлю тебя маме, — заявляет Давид, открывая ворота и пропуская меня вперёд. — Гостевая комната вторая по коридору. Разберёшься.

— А что не так с моей одеждой?

— Она дешёвая и изрядно поношенная. В таком нельзя ходить.

— У меня нет денег.

— Получишь от меня аванс. Его должно хватить на обновки, — Давид останавливается у двери и спрашивает: — У тебя ведь нет банковской карты?

— Нет.

— Я так и думал.

Мы заходим в дом. Давид достаёт из кармана кредитку и оставляет её на столе. Называет пин-код, пытливо смотрит на меня, словно не верит, что я смогу запомнить четыре цифры.

— Торговый центр находится в десяти минутах отсюда. В гостевой комнате есть компьютер, можешь посмотреть в интернете карту города. Я так понимаю, телефона у тебя тоже нет?

— Дома остался.

— Значит, купи себе смартфон. Я вернусь завтра в семь утра. Будь готова.

Давид кивает на прощание и направляется к выходу. Я растеряна, обнимаю себя руками и спрашиваю, пока он не ушёл:

— А вы где будете ночевать?

— Это не твоё дело, Олеся, — удостаивает меня скупым ответом. Впервые даже по имени называет. — Запасные ключи от дома на столе. До завтра.

Уходит, захлопнув дверь.

Я смотрю на банковскую карточку и до боли кусаю пальцы. Страшно идти в торговый центр, заходить в крутые магазины, выбирать одежду. Я привыкла к рынкам и секонд-хендам, боюсь, что растеряюсь, когда ко мне подойдёт продавец, буду мямлить что-то глупое и выставлю себя на посмешище. Мама всегда говорила, что в больших городах люди жестокие и безразличные, им наплевать на проблемы других. Не то, что в нашей дыре — все про всех знают, помощь всегда предложат, если понадобится, и слово доброе скажут. Пока отчим бухал, соседи помогли мне с похоронами, подсказали, кому звонить, какого священника вызывать, что вообще делать в такой ужасной ситуации. Одна бы я не справилась.

Я горько усмехаюсь. Почему-то в ситуации с отчимом меня никто не поддержал. И пока мама болела — её близкие подруги даже не приходили ни разу. Если я случайно сталкивалась с ними в магазине, они прятали глаза и ссылались на занятость, обещали навестить маму. Она каждый день их ждала, выглядывала из окна, нервничала, когда собака Жучка начинала гавкать. Но никто так и не пришёл. Зла я на этих людей не держу. Не у каждого найдётся смелость, чтобы встретиться с человеком, который медленно угасает от рака.

Я подрываюсь с места, иду по широкому коридору и толкаю вторую дверь. Небольшая уютная комната с огромной кроватью, зеркальным шкафом-купе, стильным письменным столом и крутым компьютером. У него такой огромный экран, что я сначала принимаю его за телевизор.

Включаю навороченное чудо техники, захожу в гугл хром и открываю карту города. Рядом и правда есть торговый центр, всего лишь три квартала пройти и свернуть налево. Уменьшаю карту и удивляюсь масштабам города. Он бесконечный, поделен на две части — правобережье и левобережье — и здесь живёт больше миллиона человек. В моём городке и двадцати тысяч не наберётся.

От волнения у меня потеют ладони, а сердце болезненно покалывает. Чем дольше я боюсь, тем тяжелее будет решиться на серьёзный шаг. Давид приказал купить одежду и телефон. Я уже не маленькая, справлюсь.

Через пятнадцать минут захожу в торговый центр и теряюсь от обилия новых впечатлений. Всё такое яркое, блестящее, вызывающее: и люди громко разговаривают, бегут куда-то, и запахи непривычные, и эскалаторы, которые я видела только по телевизору, зачаровывают своим движением. Как дурочка, наблюдаю за другими — они словно не замечают величия этого места, спокойно становятся на движущуюся лестницу, без тени сомнений заходят в невероятно красивую кофейню, откуда доносится аромат свежей выпечки.

Быстро нахожу банкомат, достаю карточку, чтобы проверить баланс. Не хочу попасть в неловкую ситуацию, если вдруг не хватит денег на покупки. Сумма, высветившаяся на экране, кажется фантастической. Я столько никогда в руках не держала. Это же полугодовая зарплата продавца! Наверное, Давид ошибся. Завтра ему сообщу.

В магазине техники я, немного стесняясь, всё же прошу помощи у консультанта. Он подбирает недорогой телефон, по-доброму улыбается мне, советует приобрести гарантию на два года, предлагает установить важные приложения. Я киваю, полностью доверяясь специалисту. И на кассе выясняется, что дополнительные услуги, на которых настаивал милый консультант, обходятся мне в кругленькую сумму. И отменить ничего уже нельзя. Развели, как идиотку, а я уши развесила.

Больше такой ошибки не допускаю. В магазине одежды сама выбираю джинсы, кофту, несколько футболок и скромное платье в горошек. Цены кусаются, но я боялась, что будет хуже.

В гигантском блестящем супермаркете беру лишь растворимый кофе, хлеб и колбасу. На ужин хватит.

Возвращаюсь в шикарный особняк, ем бутерброды, осматриваю стильный интерьер кухни. Дом не изучаю, на второй этаж не поднимаюсь. Мне любопытно, но вторгаться без спроса в чужое жильё не хочу. Нельзя злоупотреблять доверием Давида. Принимаю ванную и без сил валюсь на кровать.

— Вот видишь, мамочка, всё у меня хорошо, — смахиваю слёзы и засыпаю.

Когда я утром завариваю кофе, приходит Давид. Снова зашкаливает пульс, а по спине пробегает холодок. Волнительно до нехватки кислорода, остро и страшно. Но к этим ощущениям добавляется чувство благодарности.

— Доброе утро, — смущённо улыбаюсь ему. Холодный безразличный взгляд всё ещё задевает, но уже не так сильно. — Кофе будете?

Давид скептически смотрит на упаковку растворимого напитка, переводит взгляд сначала на меня, потом на телефон, лежащий на столе.

— А получше купить не могла?

— Зачем? — искренне удивляюсь я. — Здесь всё есть: интернет, камера, будильник.

Уголок его губ на мгновение дёргается вверх.

— Давид Романович, видимо, произошла ошибка. На карте огромная сумма.

Теперь он открыто усмехается.

— Нет никакой ошибки. Это твой аванс.

— Но…

— Олеся, допивай кофе и идём. У меня нет времени на то, чтобы объяснять очевидные вещи. Но в качестве исключения запомни: работа должна хорошо оплачиваться. Тогда у человека появляется стимул качественно выполнять свои обязанности.

Я выливаю остатки кофе в раковину, мою чашку и следую за Давидом. Мы заходим в дом его матери.

— Стой здесь.

Через минуту напряжённого ожидания слышу женский голос. Слов разобрать не могу, но мама Давида явно не в восторге. Она кричит, возмущается, громко хлопает дверью. Наконец я вижу невысокую худую женщину, которая бросает на меня гневный взгляд. Крашеные светлые волосы до плеч, дрожащие от злости губы, вздёрнутый подбородок.

— Здравствуйте, — проявляю чудеса вежливости, хотя больше всего я хочу провалиться сквозь землю, лишь бы мама Давида перестала смотреть на меня с такой обжигающей ненавистью.

— Мне не нужна нянька! — громко заявляет женщина.

— Олеся будет твоей помощницей, — спокойно объясняет Давид.

— Ты мать за дуру держишь?

— Нет. Тебе пора вернуться к жизни: нормально питаться, выходить на улицу, развлекаться. Олесе так же страшно, как и тебе. Она из нашего города и прекрасно понимает твои опасения.

— Да мне плевать! Я хотела спокойно дожить оставшиеся годы в своей квартире, умереть в родных стенах и быть похороненной рядом с Ромой, — женщина всхлипывает, её плечи опускаются, а в глазах больше нет гнева — лишь отчаяние и тоска. — А ты привёз меня в этот ужасный город, а теперь ещё и позоришь перед людьми, няньку в дом приводишь…

Давид смотрит на маму, и в его глазах мелькает странное выражение. Грусть, сожаление, чувство вины? Не успеваю понять, потому что его взгляд быстро становится отчуждённым.

— Моё решение не обсуждается. Олеся будет тут работать — и точка, — говорит Давид тоном, не терпящим возражений.

Женщина сдавленно охает, словно не верит услышанному. Прижимает руки к груди и почти кричит:

— Либо ты выгоняешь эту девушку, либо у тебя больше нет матери!