Глава 26.

Он тут же вытаскивает член, который словно обмакнули в красную краску. Я с любопытством рассматриваю его, но совершенно неожиданно оказываюсь на ногах.

— Куда? — голос хриплый от крика, пока внутри все словно сбрызнули обезболивающим, так все заморожено.

— В душ. Или тебе нравится быть грязной? — подмигивает он, подталкивая меня к ванной. Там настраивает воду, толкает меня под душ, где весь мой шикарный вид гибнет под напором теплой воды.

— Ну и зачем ты это сделал? Все испортил.

— Мне нравится, — стирает он с щек, судя по всему, растёкшуюся тушь, скользит другой рукой по груди, не отрывая от нее взгляда. Потом поднимает глаза и разворачивает меня к себе спиной. Чуть наклоняет, проводя пальцами по половым губам и между ягодицами. Там и заостряет внимание, нажимая на дырочку. Я напрягаюсь всем телом. Он же не будет прямо сейчас? Но, судя по звуку выдавливаемого геля, будет. Он смазывает зад чем-то прохладным и проталкивает туда палец. Я роняю голову на кафель, чувствуя, как от дискомфорта сводит живот, а страх стягивает грудь. Как бы мне хотелось послать его, как в тех мемах, что задницу он не получит. Но он получит. Сегодня он получит все, что пожелает, а мне остается лишь достойно и без истерик стерпеть это унижение.

Свожу пальцы в кулаки, когда он растягивает ягодицы шире и приставляет нечто холодное и металлическое.

— Не напрягайся. Потом привыкнешь и забудешь о пробке.

— А это обязательно? — шепчу не своим голосом, так сильно распирает меня. Но вот сильное растяжение мышцы и пробка во мне. И вроде бы даже не больно, хотя и непривычно, что тут сказать. Не успеваю опомниться, как половые губы растягивает уже член Кирилла. Он натягивает мои волосы, как натягивает меня на свой член, проникнув, хоть и с трудом, до конца.

Закрываю глаза, не понимая, как это вообще все может кому-то нравиться, но Кирилл, сволочь, показывает. Накрывает грудь рукой, мнет, как тесто, между пальцами, зажимая сосок.

Удовольствие, утихшее с болью, просыпается вновь, втекая в меня вместе со струями воды, что стекают с потолка.

Одно мягкое, почти нежное движение члена и вот наши тела состыкованы, как корабли в космосе, как ложки в одном наборе. Кирилл держит меня, пока его член скользит обратно, растягивая слизистую, словно губы, которые не хотят отпускать мужской орган.

Господи, даже вагина меня предает, наслаждаясь происходящим.

Я почему-то уверена, что сейчас начнется все пожестче, но Кирилл вдруг отпускает мою грудь и чуть отходит.

— Помылась? Выходим.

Он переступает порог душевой, совершенно не стесняясь своей наготы. Но я надеваю халат, вытираю теперь мокрые волосы и смываю с лица остатки макияжа.

Между ног словно звенит что-то, ноет, а задница остро чувствует инородный предмет.

Выхожу из ванной, замечая, что Кирилл наливает в бокалы шипящий напиток. Протягивает мне.

— Я не пью…

— Пара глотков шампанского не сделает тебя алкоголиком.

— Не буду я! Мы договаривались на секс, так трахай меня, а не спаивай.

Он выпускает воздух изо рта, пока его ноздри раздуваются, а затем резко хватает меня за волосы. Дергает назад. Я кричу от боли, а Кирилл вливает мне шампанское прямо в горло.

Я отталкиваю его, выбиваю бокал из его рук. Откашливаюсь, чувствуя, как сладость и горечь мешаются в моем горле, стекают по стенке прямо в пищевод.

— Придурок! Зачем! Я и так бы отдалась!

— Да заебало твое вымученное выражение лица, словно ты на плаху пришла.

— А разве не так?

— Да ты представляешь, сколько женщин в эту самую минуту хотят оказаться на твоем месте…

— Ну точно не больше тех, которые сейчас этого не хотят.

— Потому что не знают о такой возможности или стыдятся.

— И правильно делают, потому что нет в этом ничего нормального!

— А что вообще такое нормально? У тебя была нормальная семья? С виду наверняка. Папа, Мама, я — дружная семья. Не она ли тебя отдала мне по сути? А у меня нормальная? Мама и я, только мало кто знал, что она таскала мужиков. Нормальность — лишь вид, который мы создаем перед другими. А сейчас здесь никого нет, Надь. И я точно не тот, перед кем ты должна скрывать свои чувства и желания, я точно не тот, перед кем нужно изображать нормальность. Хоть раз ты можешь сделать то, что хочется.

— Боюсь, тогда мне нужно не шампанское, а нож.

— Убьешь себя?

— Или тебя, или своих родителей, из-за которых я здесь оказалась, или твою мать, из-за которой ты стал таким. Что предпочитаешь?

— Кого бы ты не убила, ты ничего не изменишь. Мы там, где оказались. Мы можем сетовать на судьбу, можем жаловаться и ныть, а можем хоть раз, блять, наслаждаться происходящим. В этом твоя проблема, Надь, ты не умеешь наслаждаться. И тут не один член тебя этому не научит, потому что все в твоей голове, — тычет он пальцем мне по лбу, а я со всей дури бью его по лицу.

Это не я. Это алкоголь, а может, та правда, которой он меня уколол.

— Легче? Еще хочешь?

Часто дышу, пока он встает во весь рост, возвышаясь надо мной своим идеальным телом, членом, который теперь стрелой смотрит на меня.

— Хочу.

— Давай. Давай!

Бью снова. Снова. Снова. Пока его щеки не покрывает яркая краска, а глаза при этом продолжают блестеть. А я задыхаюсь от непривычной физической нагрузки и опускаю взгляд на его вздыбленный член. И не понимаю, почему вдруг начинаю сходить с ума от желания снова его потрогать, снова почувствовать, каким стальным он может быть.

— Давай, — повторяет он и шагает ближе, касаясь кончиком розовой головки моего дрожащего живота. Рычит уже. — Давай же!

Давай, давай. Один шаг до падения, до возможности быть натянутой на член, до возможности стать его резиновой куклой. Всего на одну ночь. Но ведь я знаю, что это будет приятно… А может быть, это будет самым приятным за всю мою убогую жизнь…

Я ведь сама мечтала, чтобы он сделал меня своей девушкой. И вот он передо мной, предлагает поиграть в фантазию о том, как бы это могло быть, будь мы не клиентом и проституткой, а настоящей парой влюбленных, может быть, мужем и женой.