Глава 6

— Очнулся, наконец? — послышался незнакомый голос. — Сколько можно дрыхнуть? — темноглазый курчавый брюнет наблюдал за мной словно за неведомым зверьком.

— Где чужестранец? — мой голос все ещё оставался жалким шепотом, а попытки пошевелиться отдавались болью во всем теле.

— Прямо передо мной, — усмехнулся кареглазый. — Поздравляю, теперь чужестранец — это ты!

— Мне нужно поблагодарить…

— Да забудь ты про свои благодарности, — перебил мужчина. — Ему плевать на это.

— А вы…? — язык словно распух, из-за чего каждое слово давалось с трудом.

— Ах, да, забыл представиться. Я — Реми, — незнакомец протянул руку. — Хотя тебе вряд ли ещё когда-то пригодится эта информация. Хмм… А ты действительно сытный, — человек, представившийся как Рэми, был явно чем-то заинтригован, но тут же скривился, — но сейчас совершенно невкусный. Столько тоски… — он притворно вздрогнул и отнял руку. — Мне пора. А ты выздоравливай, — он махнул рукой.

— Что-что? — мои глаза забегали по незнакомому помещению. — Где я? Как…

— Да расслабься пока что. Ты в больнице. Доктор сказал, что с твоими травмами придётся проваляться здесь несколько недель. Значит, у тебя как раз будет время освоиться и решить, как жить дальше.

Мой взгляд то и дело цеплялся за детали шикарного убранства комнаты:

— Но у меня же нет денег…

— Считай, что это плата за обед, — усмехнулся человек, видимо одному ему понятной шутке. — Я уже все оплатил, так что об этом можешь не беспокоиться.

Какой еще обед?

Но вслух сказала лишь:

— Спасибо, — повисла неловкая пауза. — Но почему вы мне помогаете?

— Это из моих личных соображений, — человек замешкался, но все же продолжил. — Ты вряд ли поймёшь. Я, просто, хочу сохранить крупицы человечности. Оцениваешь ли ты мой поступок, как гуманный? — добрый человек лучезарно улыбнулся.

— Более чем. Не каждый захотел бы помочь незнакомцу. Значит, вы куда более человечны, чем целая известная мне деревня.

— Вот даже как? — человек просиял улыбкой. — Приятно. Ты вроде славный малый. Если будет время, я может, загляну ещё проведать тебя. Надеюсь, в следующий раз у тебя будет менее пугающий вид… и эмоции, — черноглазый снова усмехнулся и покинул палату.

Видимо выгляжу я так же скверно, как и чувствую себя.

Для начала мне бы не помешало помыться. Ноги нехотя подчинялись импульсам, посылаемым из мозга. Пусть неторопливо, но я все же могу ходить после того, что мне пришлось пережить.

Во всем надо искать свои плюсы: хожу медленно, значит, заодно исследую территорию.

За первой дверью в палате оказался туалет, а вот за второй как раз просторная душевая.

Куча кнопок и непонятных вентелей. Как же пользоваться этими мудреными штуками?

К горлу вдруг подкатила истерика, от навалившегося осознания…

Все кончено. Настал новый этап моей жизни. Пусть пока не ясно хороший или плохой, но однозначно — новый.

Все что мне нужно, это смыть с себя всю ту грязь, которую на меня вылили за последние дни.

Было глупо предполагать, что эти люди позволят мне просто умереть. Не люди — животные в человечьем обличии.

Хотя даже звери, пожалуй, бывают добрее. Невольно вспомнился тот ягуар в лесу…

На мое избитое тело, наконец, полились прохладные потоки воды. Почти как в водопаде…

Мысли о том месте теперь заставляли меня дрожать. Больше никогда не вернусь туда! В эту проклятую деревню. Я сделаю все что угодно, лишь бы не попасть к тем людям снова.

Наконец долгожданная свобода… Я заплатила слишком много.

В то ранее утро, кажущееся теперь таким далеким, придя с озера домой, я достала из старого покосившегося комода папину одежду. Два комплекта.

Нужно было выстирать единственное сохранившееся у меня платье, а так как второе я напрочь уничтожила в попытке бегства, придется надеть одежду отца. Маминой одежды у меня не осталось: ее было велено всю сжечь из-за болезни, от которой умерла мама, чтобы зараза не распространилась по деревне.

— Хоть бы и все померли от неё! — гневно пробормотала я. — Значит, маму было не жалко, когда заставили ее досматривать смертельно больного?

Натянув папины брюки и рубашку, я уставилась в небольшое треснувшее зеркало над рукомойником.

Ненавижу этих людей…

Ненавижу себя! Своё отражение… Свою внешность, которая стала причиной того, что меня пожелал старейшина! Темные волосы с проблесками огня, как говорила мама, черные, будто густо нарисованные брови, длинные пушистые ресницы над румяными щеками, усыпанными россыпью бледных веснушек, и светло-зелёные глаза…

Когда-то я гордилась тем, что была самой красивой девчонкой в деревне. Вернее, мама гордилась.

Каждый раз, когда меня обижали сельские дети, обзываясь и кидая в меня палками и камнями, я со всех ног бежала домой и мама успокаивала меня, говоря, что они делают это из зависти.

— Самая красивая, — я глотала слёзы, вспоминая мамины слова и неторопливо ведя расческой по волосам, как это делала она, — самая умная, — соленые капли потекли по моим щекам, — самая добрая, — я протянула руку к комоду, — самая честная, — подняла одну прядь волос и… отрезала.

Ещё одна. И ещё…

Обесчещенных девок коротко стригут, тем самым ставя клеймо распутницы, чтобы все в деревне знали о позоре девицы.

И лучше я сделаю это сама, нежели старухи-повитухи будут выдирать мои волосы, проведя осмотр и убедившись, что я больше не девственница.

Когда я была подростком, мама рассказала мне, как поступили с ней за то, что она ослушалась старейшину и вступила в незаконный, по меркам деревни, брак с отцом. Она опустила подробности, лишь сказала, что ей пришлось пройти через унизительную процедуру осмотра, после которого ее долго истязали, пока, наконец, не вмешался отец, которого не хотели впускать в хату старейшины.

Закончив стричься и выть белугой, я утёрла слёзы и, собрав все необходимое, отправилась обратно к озеру.

Сложив чистую одежду и лекарства для чужака на камень, я наспех ополоснула остриженную голову и принялась стирать своё единственное платье.

Бросила взгляд на водопад, за которым оставила чужестранца.

— Должно быть, он ещё спит, — бормотала я, стараясь побыстрее разделаться с работой, дабы отправиться получать своё наказание. — Я ведь даже его имени не знаю, — хотя чего уж там имя, даже его внешность вспоминается смутно. Только черные глаза, которые измученно смотрели на меня в лесу. — Видимо он уедет, а я так и не смогу поблагодарить его… Хотя это и к лучшему. Помнится, это изначально было сугубо его плотским желанием. Что было бы не согласись я? Не похоже, что он был намерен отказаться от задуманного, — я некоторое время продолжала спорить сама с собой, пытаясь понять, должна ли я быть благодарна чужаку или же мне стоит считать себя оскорбленной.

Так или иначе, разложив своё платье на одном из камней, я схватила некогда иссиня-черный костюм иностранца и принялась отстирывать от него засохшую грязь.

Встретиться с ним сейчас не лучшая идея, ведь неизвестно, что у чужака на уме, значит, и благодарности свои можно отставить в сторонку, однако постирать одежду этого мужчины требовали мои личные принципы. Женщина должна заботиться о своем мужчине. Пусть это всего лишь условность в нашем случае…

— Эй, пацан!

Я вздрогнула, когда в мои мысли ворвался вдруг голос иноземца. И даже обернулась, пытаясь понять, к кому это он обращается.

Это я что ли «пацан»?

Я недоуменно возилась на мужчину, неторопливо плывущему в мою сторону, и лишь на секунду задержала свой взгляд.

Я стала его женщиной?

Мама бы самолично отрезала мне волосы за столь безрассудный поступок, а отец ещё и хворостиной отстегал.

Я бросилась бежать, пока чужак не успел доплыть до берега.

Если бы я только знала, что меня ждёт… Наверное, предпочла бы остаться с ним, чтобы умолять забрать меня с собой.

Теперь-то, оказавшись перед ясным зеркалом в больнице, я вижу, почему он принял меня за парня. Ведь от девушки Евы, которой я когда-то была, пожалуй, остались лишь глаза. Светло-зелёные. Как у мамы.

Выбравшись, наконец, из душа и одевшись, сейчас я в ужасе смотрела на своё отражение: брови и ресницы выгорели дотла. И без того короткие волосы, зияли выжженными проплешинами. Хотя бы удалось смыть сажу и землю, уже что-то. Теперь-то понятно, почему все встретившиеся нам по пути люди так глазели на меня. Девушки из самолета едва в обморок не попадали, увидев грязную оборванку рядом с этими красавцами.

Опалённая кожа горела из-за того, что я потревожила ее купанием и теперь боль усилилась в разы.

Ненавижу огонь! В голове сразу всплывает… Нет! Слишком больно…

Слёзы снова полились по красным от ожогов щекам, доставляя ещё больше боли.

Я клацала зубами, будто от холода, но, даже вернувшись в палату и забравшись пол одеяло, никак не могла унять дрожь.

Должно быть это от страха, а вовсе не от холода.

— Как же чудесно оказаться дома, — бесчувственный Архонт был готов рассмеяться от счастья вернувшись в привычный мир.

— Добро пожаловать домой, хозяин, — тут же подал голос искусственный разум умного дома.

— Привет, Бат. Я бы сказал, что скучал по тебе, но… Хотя да, я скучал. Ты явно лучше всех этих сумасшедшинка смертных. Ванна готова?

— Как заказывали, сэр: сорок восемь градусов по Цельсию ждут вашего возвращения так же горячо, как и ваш верный слуга, — исполнительно отозвался голосовой помощник.

— Холодновато, — пробормотал Эйден, уже с порога скидывая с себя одежду и, не сбавляя шага, отправился в ванную комнату, расположенную на первом этаже шикарного поместья.

— Смею с вами не согласиться. Нормальная температура тела для человека около тридцати шести градусов по Цельсию, значит, если я буду ждать вас с ещё большим пылом, то вы попросту сгорите.

— Дубина, у тебя за эти месяцы сбились настройки? Запомни уже, моя нормальная температура тела не меньше сорока градусов, и если ты обнаружишь, что она вдруг упала до тридцати шести, то лучше вызывай кого-нибудь. Ну, там, скорую или девушек можно. Девушек предпочтительнее… В общем, людей. И перестань уже пытаться исправить этот показатель, считая его ошибкой.

Архонт вошёл в ванную комнату, скорее смахивающую на средневековую купальню. И распростерев руки, поджег разом все факелы, закреплённые на стенах, тем самым осветив тусклым светом большую деревянную купель в центре помещения.

Рэми говорил, что эти причуды с воссозданием вокруг себя подобия аристократического прошлого, скоро приведут Эйдена к такой же жизни, как у старших братьев. Однако эта комната только с виду казалась многовековой, на самом же деле диковинное помещение снизу доверху было напичкано разного рода электроникой. Даже пресловутые факелы мог беспрепятственно включить голосовой помощник, однако Эйден нарочно не выбирал эту функцию, желая оставить малейшее движение для своей силы хотя бы в быту. Ведь в современных реалиях использование особенностей Архонта требовалось все реже.

— Музыку, — приказал Эйден, наполняя бокал вином, и бросил выразительный взгляд на камин, в котором тут же в такт полившейся мелодии заплясали языки пламени.

— Как мало надо для счастья, — выдохнул Архонт, погружаясь в стилизованное под средневековье джакузи. — Глупые людишки вечно все усложняют, — он потянулся за бокалом, оставленным на краю купели и пригубил рубиновую жидкость. — Всего-то надо полежать в горячей воде, вкусно поесть и… кстати, где обещанные девушки?

Он огляделся, будто действительно рассчитывал сейчас найти ночных бабочек прячущихся по углам.

— Эй, дубина!

— Да, хозяин, — отозвался голосовой помощник.

— Отправь сообщение Рэми: «Где мой десерт?»

— Сделано.

— Еще закажи какой-нибудь человеческой пищи, из той, что максимально раздражает вкусовые рецепторы.

Высшим нет необходимости питаться обычной едой, однако ни один из братьев не чурался отведать изысканных яств за бокальчиком любимого напитка.

— На мой вкус? — искусственный интеллект был не обделён генерацией юмора, в этом они были похожи на Архонтов: имитация — это то, что отлично удавалось и тем, и другим.

Эйден глубоко вдохнул и погрузился с головой в воду в надежде вымыть из мозгов неприятные ощущения после пребывания в недружелюбной деревне. Забыть этот опыт вряд ли удастся, ведь это было первое серьезное истощение в его долгой жизни, поэтому Эйден принял решение воспринимать пережитое им испытание, как своего рода перезагрузку. Ему даже казалось, что он стал мыслить и ощущать себя иначе после незапланированного приключения.

Уже собираясь выныривать, ему показалось, что кто-то протягивает к нему руку сквозь толщу воды.

«Девушка с длинными темными волосами… — Высший вынырнул, желая узреть свой десерт, но в комнате никого не оказалось. — Померещилось?» — он огляделся на всякий случай.

— Дубина, мой брат что-нибудь ответил?

— Думаю, эта информация уже не актуальна, так как ваш «десерт» уже преодолел внутренние ворота.

— В доме ещё никого нет? — спросил он на всякий случай, выбираясь из купели.

— Только вы и ваш верный слуга. Прикажете закрыть дверь и уединиться со мной от посторонних?

— Кто в тебя запрограммировал эти гейские шуточки? Надо хотя бы голос тебе на женский сменить, а то у меня даже аппетит пропал, — Эйден скривился и поспешил запахнуть халат.

— Ваш брат определенно пользовался имеющимся у него доступом.

— Шутник, тоже мне. Ну, ничего, у меня ведь тоже есть доступ к его «Создателю», посмотрим, как он оценит мое чувство юмора.

— Разрешите поддержать разговор?

— Допустим, — бросил Эйден и тут же уточнил. — Разрешаю, — закатив глаза, пробормотал он.

— Почему хозяин окрестил меня «Дубина», тогда как его брат назвал своего голосового помощника «Создатель»?

Эйден усмехнулся:

— Я тебе больше скажу: пока ты уважительно называешь меня «Хозяином», его помощник обращается не иначе как «Сын мой». Не обижайся, Дубина, у каждого из нас свои причуды. Но смею заверить ты для меня важнее, чем все смертные.

— А как же ваши братья?

— Сколько тебе повторять, бестолочь? Мы бессмертные, значит, мои братья априори не попадают в категорию «всех смертных».

— С вашего позволения, сочту за комплимент, ранее сказанные вами слова. Может все же заблокировать двери пока не поздно?

— Ой, да ну тебя! — Эйден махнул рукой. — Проваливай!

— Приятной ночи, господин.

— Спасибо, — недовольно пробормотал Эйден, спускаясь вниз по лестнице. — Ночь действительно обещает быть приятной…