Глава 57

Ева

— Малыш, просыпайся, — почувствовала нежный поцелуй.

Растерянно приоткрыла веки и резко выпрямилась в кресле. Не заметила, как уснула на плече у Адама, а он и не тревожил меня до самой посадки, несмотря на то, что почти весь полет что-то изучал на экране компьютера и постоянно печатал.

— Уже приземлились? — оглядывалась по сторонам, заглядывая в иллюминатор. Заметила серое посадочное полотно, слегка припорошенное снегом, огни фар транспорта работающих наземных служб аэропорта и пролетающие редкие снежинки. — Почему раньше не разбудил?

— Не мог. Ты так сладко спала, — улыбнулся Адам и притянул меня к себе, прекратив мою суету и проскальзывая языком между моих губ.

Тело мгновенно отреагировало слабостью, и я инстинктивно обвила сильную шею руками, затягиваясь мужским запахом. С недавних пор я могла дышать им бесконечно, и мне все время было мало.

Сладкая истома разлилась по телу, и по характерному бугру в брюках Панкратова, поняла, что он испытывает то же.

— Кажется, не доедем до дома, — выдохнул мне в губы, прижавшись лбом к моему и посмотрев в глаза потемневшим взглядом.

Посидев несколько минут, отпрянул, улыбнувшись.

— Ты меня превратила в озабоченного маньяка.

— Не забывай, кто открыл этот ящик Пандоры, — улыбнулась в ответ, подхватывая сумочку.

— Никогда не забуду, — просиял он.

В последние пару недель Адам много улыбался. Очень много. И это была не зловещая усмешка или надменная ухмылка, нет. Настоящее искреннее отображение счастья. Он так преображался в эти мгновения, что мне хотелось улыбаться вместе с ним.

Вообще за последние две недели и эту поездку на острова узнала Панкратова совершенно с иной стороны. Он стал внимательным, ласковым, старался каждый миг провести со мной, дотронуться до меня и делал все, лишь бы мне было хорошо. И мне было, причем так, что я к собственному ужасу забыла, как между нами все начиналось. А когда ворошила воспоминания, чтобы зацепиться за что-то, разграничить настоящее и игру воображения, то сама не замечала, как начинала гнать дурные мысли прочь и отгораживаться от них. И почему-то совершенно не ощущала вины за это.

Внезапно мне захотелось поверить в происходящее между нами. Представить, будто это реальность и Адам действительно дорожит мной. Ведь я не просто позволяла ему быть с собой, но и хочу дарить ему взаимную нежность и ласку.

Мне нравилось трогать его, нравилось, как он щурился, когда я зарывалась пальцами в его волосах, как покрывалась мурашками его кожа от моих прикосновений. Я уже и не помнила, как это, быть без него. И самое страшное, мне не хотелось вырваться из нашего тесного мирка и начать просыпаться в одиночестве.

Стоило признаться хотя бы самой себе, что я привязалась к Адаму и с жадностью внимала его убеждениям о том, как дорога ему. Хотела верить ему, но в то же время одергивала себя, напоминая о договоре и краткосрочности нашей связи. Поэтому запрещала себе обольщаться насчет реальности отношений и все равно слушала его обещания, глотала их жадно, словно заплутавший в пустыне путник. И, к собственному стыду, желала, чтобы они оказались правдой.

Возвращаться домой оказалось страшнее, чем я думала. Мне все время казалось, стоит самолету совершить посадку, как вся иллюзорность нашего хрупкого мира рассыплется вдребезги и Панкратов решит избавиться от меня, как от надоевшей игрушки. Сама не понимала, что именно почувствую в случае, если случится именно так. Но почему-то под ложечкой сосало от одной мысли, будто все может закончиться. Поэтому хваталась за воспоминания, где Панкратов обещал не отпускать меня, и тут же маскировала собственные желания, чтобы он оказался честен и не обманывал, под женскую гордость.

К собственному стыду, я хотела растянуть нашу связь, игнорируя доводы разума и совесть, запрещающую испытывать к Адаму что-то помимо физического влечения. Но все так резко переменилось и, кажется, зашло слишком далеко. Теперь я сомневалась в том, что такое хорошо, а что такое плохо, пытаясь отыскать себе оправдания для продолжения отношений с Панкратовым даже после освобождения папы.

Папа… О том, как я буду объяснять ему связь с его злейшим врагом, подумаю позже.

А пока… поцелуи, запах, руки, каждый раз пробуждающие меня к жизни — это все, что я хотела, и все, что мне нужно. Ну а с тем, что ждет нас в наказание за запретные удовольствия, будем разбираться позже.

— Поехали домой, Малыш. Закончим начатое там, — мягкие губы снова слились с моими, и я со стоном сплелась языком с Адамом.

— Черт, — хрипло засмеялся он. — С тобой мозги превратились в кашу, — поправил пах и, накинув мне на плечи шубку, повел к выходу.

За время нашего отсутствия город преобразился, нарядившись в новогодние декорации. И теперь мерцали огнями не только торговые центры, но и парки, улицы, все вокруг кричало о приближающемся празднике. Даже люди на улицах казались хоть и напряженными от нависших над каждым дедлайнов, но читалось в их лицах какое-то ожидание чуда и наивная вера в сказку. Вот и я рассматривала новогоднее убранство улиц с детским восторгом, зная, новый год будет лучше уходящего и в новогоднюю ночь обязательно случится чудо.

— Адам, смотри, какая красивая — тыкала в окно, указывая на главную городскую красавицу, переливающуюся золотыми и голубыми огнями.

— Нравится? — придвинулся ближе Панкратов, обвивая меня за плечи и прижимаясь щекой к моей, всматриваясь в окно.

— Очень!

— Хочешь, завтра привезут елку и я приглашу дизайнеров?

— Никаких дизайнеров! — посмотрела в темные, кажущиеся черными в полумраке автомобиля глаза мужчины. — Я сама хочу нарядить.

— Как скажешь. Если это действительно то, чего ты хочешь?

— Да! — не отводила от него взгляд, заключенная в плен темных омутов. — Хочу нарядить елку… с тобой, — не заметила, как из меня вырвалось это дополнение.

— Сто лет сам не занимался этим, — усмехнулся он.

— Прости, — горло сдавило, и я тут же потупила взор.

— За что? — взял меня за подбородок, осторожно поднимая лицо на себя. — Я же не отказался. Просто сказал, давно этого не делал. Но с тобой хочу. Все хочу: наряжать елки, ходить по магазинам, выбирая подарки, спорить из-за того, какую скатерть лучше выбрать в гостиную, и всю эту бытовую ерунду. Кажется, ты меня приручила, — хмыкнул, жадно исследуя мое лицо.

Сердце пропустило удар и грудь сдавило тисками, боясь спугнуть его откровения своим стуком.

— И если ты хочешь того же, то нет никого счастливее меня. Хочешь? — в машине повисло молчание.

Кажется, даже водитель с начальником охраны Адама не дышали на передних сидениях. А у меня будто ослаб невидимый узел в груди, высвобождая чувства, сдерживаемые на протяжении последних недель. Слушая Панкратова, синхронно его словам кричала у себя в голове:

“Хочу! Хочу! Хочу!”

— Ева? — хрипло произнес он.

— Хочу, — ответила, краснея от собственного признания.

Но стоило взглянуть на Адама, и стыд как рукой сняло. Таким сияющим я его никогда не видела.

— У тебя будет все! Все, малыш! Я обещаю!

Прозвучало очередное обещание от мужчины, и я снова ухватилась за него, как за гарантию целостности своего сердца, не зная, что у судьбы на нас могут быть свои планы.