Глава 58

Ева

Гипнотизировала взглядом ворота СИЗО, теребя пуговицу дубленки и непрерывно покусывая нижнюю губу. Знала, что папа просил меня не приезжать, но я не могла больше ждать его возвращения, изнывая от тоски и волнения.

— Ну почему же он так долго? — не понимала, с чем связана задержка, хотя его обещали выпустить еще полчаса назад.

— Не беспокойтесь, Ева Андреевна, — донесся с водительского сидения голос папиного бывшего начальника охраны Вячеслава Анатольевича. — Он обязательно выйдет.

Адам не хотел отпускать меня без охраны, а я просто не могла появиться у ворот СИЗО в сопровождении тех, кто причастен к папиному аресту. Поэтому я оставалась непреклонной в своем желании встретить папу. Тогда, скорее всего, при содействии Панкратова, мне позвонил бывший начальник папиной охраны и предложил поехать встречать отца вместе. Не знаю, каким чудом я удержалась от того, чтобы от накатившего облегчения не расплакаться прямо в трубку. Ведь по сути он единственный, кого волновала папина судьба. Вячеслав Анатольевич время от времени звонил мне узнать, как я, и узнать, есть ли какие-то сдвиги в папином деле. Но даже несмотря на это я не ожидала, что он захочет встретить бывшего начальника.

Вот и просидела посреди разложенных по гостинной елочных игрушек, бережно выбранных мной и купленных несколькими часами ранее, прорыдав до возвращения Адама домой.

Но стоило ему переступить порог и увидеть мои опухшие веки, как он приложил все усилия, чтобы выбить из моей головы грустные мысли, оставляя место стонам и хрипам.

А после мы, как и было обещано накануне, вместе наряжали нашу первую совместную елку, целуясь в промежутках, напевая новогодние песенки, танцуя и снова сплетаясь телами прямо посреди коробок и блесток под украшенным нами новогодним благоухающим пихтой деревом.

Ночь перед освобождением папы прошла в тягостном молчании. Я видела, Адама беспокоит, что последует за освобождением моего отца. Точно так же, как и меня волновали наши отношения в условиях, когда нас не будут связывать обязательства. Не знаю почему, именно теперь я вспоминала строчки договора о бессрочности заключаемой бумаги на период, определенный составителем. И очень надеялась, что этот период не закончится. Пусть и боялась разговора с папой, боялась его мнения, но еще сильнее начала бояться жить без той бури эмоций, что я ощущала в присутствии Панкратова. Он мне нужен. И пришло время договориться со своей совестью, что, оставаясь с ним, я не предавала отца и себя. Но для начала мне нужно убедить в этом папу.

Ночью мы практически не спали. Ласкали друг друга до умопомрачения, меняя ритм с нежного и размеренного на жесткий и резкий. Я жадно впитывала каждое мгновение, будто завтра никогда не наступит и нам не придется мучиться от неизвестности грядущего дня. Несмотря на то, что я сгорала от нетерпения увидеть родителя, боялась, что больше не окажусь в объятиях Адама. И словно чувствуя то же самое, он не выпускал меня из своих рук до самого утра, прижимаясь всем телом и целуя даже сквозь сон.

Но время неумолимо двигалось вперед. И наутро в воздухе повисло напряжение. Пусть Панкратов и старался создать видимость невозмутимости, улыбался и шутил, как обычно, но я чувствовала его тревогу. Его взгляды наполнились какой-то тоской, и он то и дело старался дотронуться до меня.

Провожая его в офис, я прислонилась к стене, наблюдая за тем, как он надевает пальто, и подошла ближе, накидывая шарф на смуглую шею, так резко контрастирующую с белым воротничком рубашки. Встала на цыпочки, прижавшись губами к тому месту, где билась жилка, и затянулась запахом моего мужчины. Панкратов обнял меня, прижимая к себе и зарываясь лицом у меня за ухом, целуя чувствительное место, ухо и шею.

— Адам, — заговорила о том, что тревожило меня последние дни. — Наверное, мне сегодня придется остаться дома с папой.

Мужчина замер, выпрямляясь и пристально посмотрев на меня сверху вниз.

— Мне нужно поговорить с ним… о нас, — перебирала пальцами шарф, заглядывая в потемневшие глаза.

— Что ты хочешь ему рассказать? — внимательно исследовал мое лицо.

— Что живу с тобой…

— Разве это нельзя сделать за день? — черты его лица обострились.

— Он не поймет, если в первый же его день на воле я сбегу к тебе, — сердце стучало где-то в горле, а щеки покрылись румянцем. Я не хотела провоцировать Панкратова на вспышку гнева, но и не обсудить этот вопрос не могла.

— Если ты останешься, то он не отпустит тебя обратно, — голос звучал жестко, подавляюще.

— Я ему все объясню. Просто… — задумалась, как именно передать свои чувства. — Он мой папа, и я не смогу жить спокойно, зная, что он злится на меня и считает предательницей, — вот, наконец-то высказала то, что так долго висело на душе.

— А если он скажет, что не простит тебя в случае, если ты вернешься ко мне? — казался отстраненным и далеким, и я уже тосковала по его ласке.

— Я обязательно вернусь, — снова приподнялась на носочках, приласкавшись лицом к его шее.

— Сегодня. Ты вернешься сегодня. Или я сам приеду забирать тебя, — положил руки мне на талию.

— Хорошо, — сдалась, понимая, что лучше пока не допускать встречи двух моих мужчин.

— Позвони, когда за тобой прислать машину, — поднял мое лицо на себя и, убедившись, что я не лукавлю, вгрызся в мой рот поцелуем.

Теперь же, ожидая появления папы, я мысленно прокручивала варианты того, как именно буду объясняться с родителем о своей связи с Панкратовым. И каждая версия казалась глупее предыдущей. В итоге внутренние дебаты вымотали меня настолько, что я даже перестала нервничать. И когда ворота следственного изолятора отъехали в сторону, выпуская наружу одинокую фигуру в черном пальто, я тут же забыла о всех метаниях. Выскочила на улицу и побежала к родному человеку.

— Папа! — кинулась к нему на шею, вдохнув запах сырости и казенного дома. Но какое это имело значение, когда он на свободе? Мой любимый и самый лучший папа на свете — свободен!

— Привет, Курносик, — заключили меня в крепкие объятия знакомые с детства руки.